На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 10: Переход

Остаток дня проходит как будто в тумане. Раньше всегда что-то можно было сделать с моей боязнью гроз — спрятаться или убежать. Кроме одного раза, когда мы ехали в машине в особенно страшную грозу. Тогда я едва выползла из машины и просила всех никогда больше так со мной не делать. Знаю, это по-жеребячьи, но тогда я была даже не подростком. Воспоминание давно прошедшей весны; сладкий и успокаивающий запах и вкус молодой травы который помог пережить худшие последствия.

Годы спустя в школе я узнала про клетку Фарадея и что на самом деле была в безопасности. Не то чтобы это сильно помогло, но всё же.

В другие разы, всегда можно прижаться к друзьям, или залезть под мамино крыло, помечтать, как однажды одолею свой страх, и молнию заодно, как и положено настоящему пегасу. Родные, сладкие мечты, как неделю назад, в последний мирный день в Дарлингтоне.

Теперь, однако, с каждой деталью плана во мне растет инстинктивный ужас. Весь день, пока я жду, он остается со мной. Я знакомлюсь с ассистентом Эрроу Пойнт, Джет Стримом, пегасом цвета морской волны, крепкого телосложения и невозмутимого характера. Пробую самый вкусный в моей жизни сливовый джем из холодильника Эрроу. Экспериментирую с полётом, чтобы понять, как именно буду падать, если выдохнусь в полёте. Читаю книги из её библиотеки, но вряд ли смогу вспомнить хоть одно название. Эрроу Пойнт и Джет Стрим рассказывают как это будет и что, в точности, надо делать. Убеждаются, что я смогу всё повторить, шаг за шагом.

Я знаю, деваться некуда, и нет способа это облегчить, кроме как довериться им.

Во вторник, в 20:00, перед закатом мы выдвигаемся. Дорога уходит вверх, прочь от плоского променада и от большой дамбы. Мы идем на запад, через жилой центр города, проходим последние припортовые магазины. Рыбный источает острый жирный запах, который мне глубоко неприятен, в витрине выставлен дневной улов на лотке со льдом. Рядом маленький продуктовый магазин для смешанной клиентуры, по сторонам входа навалены мешки сладко пахнущего овса, на доске мелом «Свежие яйца каждый день».

Крепкие каменные коттеджи обступают нас, их шиферные крыши покрыты пятнами мха и лишайника. Улица сужается. Женщина в переднике умелым привычным движением вытряхивает ковёр из окна второго этажа. Она замечает нашу процессию, с Белл во главе, за ней Эрроу Пойнт. Я чувствую, как незнакомке нравится мой вид. Легко кивнув головой, она возвращается к своему делу.

Дальше дома реже, сады заброшенней, заросшие дроком и ежевикой.

Только что мы шли по асфальтовой дорожке огибая территорию последнего коттеджа и шум машин были ещё слышен. В следующий момент современный мир исчезает, сменившись картиной из паззлов Томаса Кинкейда. Место здесь: и оно древнее чем вообще всё, что люди построили вокруг. Гигантские концентрические кольца земляных валов, покрытые толстым ковром спутанной ветром травы, вырастают перед нами как зелёные змеи, собравшиеся на весенний танец. Ветер здесь непрерывный, его дыханию не мешают здания, он несёт шепоты забытого времени. Мы идем по разбитой тропке вверх, вдоль изгиба древних валов. С какого-то момента мне становится проще лететь, чем идти вверх по склону. Только далекие уличные огни дают хоть какое-то освещение в этот безлунный вечер; на западном небе еще горит тусклое, беззвёздное свечение, последний вздох сумерек перед черной стеной грозы. Гроза наплывает, поглощая свет, простреленная неслышными вспышками.

Джет Стрим подводит меня к большому тёмному предмету рядом с обветренной гранитной плитой. Это остов автомобиля, маленького хэтчбека ушедшей эпохи, очень своеобразно переделанный. Двигатель, приборная доска и стёкла удалены. Там, где были окна теперь толстая стальная решетка, грубо, но надежно приваренная к каркасу. Толстая жила медного кабеля прикручена к ржавому корпусу, другой конец присоединен к толстой трубе, вкопанной очень глубоко во влажную торфянистую землю.

Водительская дверь отсутствует целиком, вместо неё широкий, ничем не загороженный проем. Это для меня, как мне объяснили.

Как учили, я сажусь внутрь на простую деревянную скамью, Белла запрыгивает, прижавшись ко мне. Её теплое, живое присутствие очень кстати против леденящего ужаса. Оголённый металл бывшей машины гудит словно бы от ожидания, и мои новые крылья болезненно зудят, протестуя против такого количества холодного железа вокруг. В принципе, физика понятна. Металлическая капсула с заземлением — это чтобы огромная энергия прошла мимо меня, а не сквозь меня. Но это знание — маленький плот посреди океана инстинктивного ужаса.

Машина защитит меня от грозы… вероятно. Раньше страх смешивался с предвкушением силы, зовом моей магии, с ожиданием что я смогу повелевать бурей.

Теперь во мне только остатки той надежды. Сначала ещё придется как-то вернуть свои крылья, чтобы стать той, кто не прячется от грозы.

Сквозь открытый проем не более чем в десяти метрах впереди, я вижу штуку, назначение которой призвать грозу, и Джет Стрима, который взлетает вверх по спирали.

Это не машина в известном мне смысле. Это выглядит как сложная мешанина колец и шаров из тёмного, ничего не отражающего металла, который явственно поглощает окружающий свет. Центральный шпиль из чего-то очень похожего на дымчатый кварц, высотой метр, торчит из основания. Причудливые кольца, исписанные символами, которые шевелятся и меняются стоит отвести глаза, огибают шпиль. Маленькие многогранные кристаллы разных цветов установлены вдоль колец, они гудят низким гулом, который я чувствую резонансом в моих крыльях.

Глядя на всё это, подготовленная настолько, насколько это возможно — мы репетировали весь процесс несколько раз, ничего не могу поделать кроме как заметить определенного сходства с…

Как ни смешно, с похожим устройством — она же не испарит меня в яркой голубой вспышке, чтобы пересобрать в Эквестрии? Давлю в себе эту мысль. Там и тогда это была просто компьютерная игра, ничего больше.

Эрроу Пойнт подходит, глядит на меня и протягивает на кончике копыта две маленьких восковых затычки.
— Пчелиный воск, милая. Смешанный с ланолином и лебяжьим пухом. Они не перекроют всё, но возьмут рев грозы и превратят его в шепот. Твои уши скажут тебе спасибо.

Мотаю головой чтобы она остановилась. У меня есть сомнения.

— Это безопасно… для… для Беллы, конечно же, я имею в виду Беллу?

Пляшущие зубы выдают мои настоящие мысли, несмотря на все попытки Эрроу Пойнт успокоить меня.

— Могу тебя заверить что Белла не менее, если не более, в безопасности чем ты или я, — замечает Эрроу Пойнт, шутливо стукнув меня копытом по носу. — Не позволяй страхам выбирать за тебя, особенно подойдя так близко к тому чтобы преодолеть их.

— Верно… — соглашаюсь я, сердце колотится в ужасе, но я не могу струсить сейчас. Пора отбросить сомнения.

— Итак, защита, — мягко напоминает она мне.

Я киваю, всё ещё дрожа. Она поднимает затычки мягким янтарным светом и заталкивает их мне в уши. Ещё две Белле. Все звуки становятся глухими и далекими. Затем пару для себя, плотно затолкав их в свои уши, прежде чем отвернуться от машины.

Её защита — это ритуал. Она медленно обходит странное устройство точно по кругу, копыта оставляют чёткий узор на влажной земле. Там где она проходит, на земле начинают янтарно, неярко светиться руны. Завершив круг, она входит внутрь и опускает голову. Её рог начинает светиться тем же тёплым янтарным светом, и вокруг нее возникает поблёскивающий, мерцающий купол энергии, полностью её укрывая.

Воздух густеет, насыщенный запахом озона и мокрой земли. Кристаллы на устройстве светятся всё ярче, их низкий гул становится звонче, плавно растёт до высокого, резонирующего визга, который я больше ощущаю, чем слышу. Ветер почти стихает. Над нами Джет Стрим командует облаками как дирижер перед оркестром. Над ним, ещё выше, гроза начинает чернеть и закручиваться, формируя тугой, угрожающий вихрь болезненно-фиолетового и черного.

Затем оно приходит, точно наведенное сверху пегасом.

С кварцевого шпиля вверх к вихрю протягивается фиолетовый луч. Но оглушающего удара не следует, пока ещё нет. Связь протянута, и на страшную секунду мир замирает в тишине. Свет шпиля усиливается, заливая вершину холма колдовским фиолетовым сиянием. Сквозь воск в ушах я слышу, как вой машины поднимается до высокого визга.

Первая настоящая молния ударяет в шпиль. Даже с защищенными ушами, гром болезненно громкий. Он сотрясает остов автомобиля, бьет прямо в кости, серией физических ударов выбивая из меня дыхание. Мир снаружи вспыхивает жёстким, слепящим белым.

Белла скулит, прижимая свое маленькое тельце плотнее к моему боку. Я не виню её. Я хочу кричать, но звук не выходит из глотки, я давлюсь комком чистого ужаса.

Мир снаружи моей металлической скорлупки теперь царство стихии. Молния за молнией бьют в шпиль, точно направленые Джет Стримом, каждая — могучий удар звука и света, который сотрясает остатки машины. Чувствую вкус электричества в воздухе. Я инстинктивно закрываю глаза, но свет слишком яркий он пробивается сквозь веки. Не только вспышки молний; я вижу сияющий янтарем силуэт Эрроу Пойнт в сердце хаоса.

Затем молнии перестают бить. Я открываю глаза и вижу Эрроу Пойнт в странной, почти склонённой позе, окружающее её сияние тускнеет. Её защитный купол мерцает и съеживается, схлопываясь в плоский сияющий световой блин вокруг нее — теперь это круг вокруг её копыт, она открыта грозе наверху. Она опускает голову, её взгляд сосредоточен не на устройстве или на небе, а на пустом клочке земли в дюжине шагов от машины.

Золотое копье чистого янтарного света, плотное и бесшумное, вырывается из её рога. Оно ударяет в землю, и держится там. Мгновение спустя устройство отвечает. Луч концентрированной фиолетовой энергии, тоньше и более сфокусированный чем у единорожки, вырывается из кварцевого шпиля, ударяя в точности в ту же точку. Там, где лучи сходятся, воздух редеет, неистово мерцая, как будто сама реальность стала слишком тонка.

Высоко вверху, не более чем силуэт на фоне крутящегося вихря, Джет Стрим пикирует. Летящая бирюзовая искра на фоне черных облаков падает к перегруженному шпилю. Третья и последняя молния, невероятно яркая, срывается с небес. Она следует за Джетом, копье, направленное не в землю, но в уже нестабильную точку пересечения.

На удар сердца мир замирает. Три луча энергии: недвижимое янтарное копьё Эрроу Пойнт, визжащий фиолетовый поток от устройства, и дикий белый огонь небес, сталкиваются вместе.
Никакого взрыва. Вообще никакого звука. Ужасающая тишина, которая кажется вечной.
Затем в воздухе появляется прореха.

Это вертикальное, рябящее как жидкость, окошко в сумерки. Сквозь него я вижу спокойное, индиговое небо, усыпанное незнакомыми звездами, и круг полной луны. Воздух, который исходит оттуда, пахнет сладкой травой и ночными цветами.

Вихрь наверху рассеивается, ярость грозы больше не сосредоточена на нас, она превращается обратно в хаотичную яростную бурю. Эрроу Пойнт качается, янтарное сияние её рога тускнеет до цвета тлеющего угля. Она оступается, защитный круг вокруг её копыт исчезает.

Я теряю несколько секунд из обещанных пятнадцати, прикованная страхом, пленница в металлической клетке. Но мне в копыто утыкается мокрый нос. Белла глядит на меня широко открытыми карими глазами.
С хриплым вздохом я выкарабкиваюсь из машины. Ветер треплет меня, дождь хлещет по лицу. Мои крылья дрожат, я не чувствую ничего, кроме собственного страха и рассеянной в воздухе энергии. Каждый взмах крыльями по направлению к мерцающему разлому дается усилием воли, сражением со всеми инстинктами, кричащими мне прятаться.

Последний взгляд на терзаемый бурей холм, на единорожку что открыла мне путь, затем я пролетаю.
Грань толщиной в молекулу, но когда я касаюсь ее, время замедляется затем останавливается, в бесконечном смутном фиолетовом сумраке. Я чувствую — как меня что-то разбирает, присматриваются внимательнее, вертит — это проверка. Не моральная, не чей-то высший суд: но что-то пытается понять, что я такое и решает попридержать, озадаченное.

Оно отвергает меня. Мне положено знать только это.

Мои крылья взрываются обжигающей болью, боль распространяется на все мое естество, я пытаюсь кричать но в этом безвременном чистилище мне нечем кричать. Моя последняя мысль — сожаление и извинение перед теми кто ждал меня. Я вкладываю то что осталось от моей воли в борьбу против этого оцепенения, чтобы пробиться сквозь него, с ничтожным успехом. И всё же от этого усилия во мне что-то меняется, ускользает от проверки, принимает приемлемый вид — и я проскальзываю, крича от боли не в каком-то конкретном месте — но в целом, во мне самой, во всём, что я есть.

Я вываливаюсь на мягкий, пружинистый торф, копыта слегка погружаются в живую почву. Портал захлопывается за мной со звуком рвущегося шёлка, и ярость бури сменяется нежной тишиной. Воздух прохладен и невозможно чист, пахнет жасмином и клевером. Полная луна спокойно висит в тёмно-синем небе, усыпанном созвездиями — яркими и чужими.

Слева от меня океан лениво накатывает на светлый песчаный берег. Впереди земля мягко уходит вверх к невозможно сияющему городу в облаках, поддерживаемому четырьмя огромными колоннами белого света. У их подножия, посреди зеленого ландшафта, сияет другой город, его огни теплы и приветливы. Прямо передо мной узкая мощеная булыжником дорожка петляет сквозь поле, рядом с ней стоит одинокий, красиво вырезанный из дерева фонарь, заливая путь мягким светом.

Я заставляю себя встать. Острое, жгучая боль в спине заставляет морщиться. Я выворачиваю шею чтобы поглядеть. Нежные прозрачные мембраны моих крыльев всё ещё целы, но их края свернулись и почернели, будто обожженные пламенем свечи. Узорчатые радужные жилки обрываются у крошащихся обугленных краев. Боль как от свежего солнечного ожога.

Долгое время я просто лежу, вдыхая сладкий воздух, пытаясь прийти в себя. Я щипаю и жую травинку. Вкус — не сказала бы лучшее что я когда-либо ела, но он такой насыщенный и живой что это одно говорит мне — я больше не на Земле. Несмотря на жгучую боль в крыльях и бремя моей миссии, волна покоя омывает меня. Я добралась. И пункт второй контракта сам собой всплывает в мозгу:

a. Посланник получит от ИЛ средства обеспечения Перехода.
b. Посланник использует предоставленные средства для Перехода, без компаньонов.

Два пункта я выполнила, именно так как и договаривались.

Этого с них хватит. Я не стану сотрудничать с хладнокровными убийцами.

Просто на всякий случай, проверяю сумку. Ничто вроде бы не выглядит сгоревшим или как-то иначе поврежденным; обложки книг стали более глубоких цветов и слегка светятся изнутри. Цилиндр приобрел совершенно новую бархатную черноту, да такую, что я беру его, переворачиваю и сую внутрь копыто просто чтобы проверить есть ли ещё у него дно, или там нежданный белый кролик. К счастью, бездонным цилиндр не стал, хоть так и выглядит. Похожее произошло с моей маленькой походной палаткой, а также с самим мешком. Что ж, по крайней мере, Эквестрия последовательна.

Я улыбаюсь, надеваю на голову цилиндр, встаю и медленно иду к городу вдали и внизу, имя которого непременно скоро узнаю.

Глава 11: Там, где вода течет вверх.

Поднимаясь на холм, вдыхая эту напоённую клевером ночь, я чувствую себя легко как никогда — я не просто могу глубоко дышать, но больше не чувствую подспудного страха: этот воздух чист, в нем ни дыма, ни грязи, он безопасен, я в это верю всей душой.

А вот уши — всё еще проблема. Мелькает мысль, не сбегать ли мне к океану, попытаться вымыть из них воск, но отбрасываю эту идею. Я больше не могу призвать воду помочь мне. Эта магия покинула меня вместе с пегасьими крыльями несколько дней назад. И вообще, вымывать воск соленой водой так себе идея.

Поэтому иду дальше, туда, где гигантские белые колонны поддерживают город в облаках наверху и обрамляют наземный город внизу, между их оснований. Притупленная, но не проходящая боль в крыльях постоянно напоминает что пока не стоит пытаться летать.

Достигнув вершины, я вижу первое настоящее чудо — вблизи выясняется что гигантская белая колонна — не камень, а облачное вещество, в лунном свете сияюще белое. Это пар: с упругой, твердой, слегка влажной поверхностью. Что-то похожее нам рассказывали на физике… не-Ньютоновские жидкости? Чистый, хрустальный поток воды стекает по ней вверх, медленно но явно вопреки силе тяжести, поднимаясь по изогнутому каналу от сверкающего неподалеку бассейна. Я отпиваю из этого… водовзлета? Подъемника? Вода холодная и безвкусная в хорошем смысле — в ней ни грязи, ни горечи, только легкий привкус соли. Закрываю глаза и наслаждаюсь питьем, затем говорю «Спасибо», никому конкретному. Ответа, конечно, нет.

Слудующая мысль кажется сомнительной, но я разворачиваю, распахиваю крылья и подставляю их под неспешный ледяной поток. Поначалу чувствую острую боль, затем она стихает и я вижу, как вода уносит хлопья сажи. Мои стрекозиные крылья теперь с неровными рваными краями, но я чувствую, что боль почти утихла. Повторяю «Спасибо». Надеюсь, сажа не сломает ничего важного там наверху.

Иду дальше, подхожу к выкрашенным в бирюзовый городским стенам, таким низким и тонким, что я могла бы с разбегу их перепрыгнуть; вместо этого, на всякий случай, обхожу вдоль и нахожу арку с закрытыми воротами. Рядом то, что явно должно быть будкой охраны, но внутри пусто, только стол, лампа и скамейка. Интересно, что всё это большего размера, чем я ожидала от понячьего мира.

Стучусь в ворота — никакого ответа — затем осторожно толкаю. Петли издают тихий скрип. И просто так захожу в город. Оглянувшись, вижу как ворота сами закрываются за мной.

Я молча иду мимо спящих двухэтажных домиков с шиферными крышами. Все разных, непременно ярких, цветов и размеров; Над каждым висят высокие фонари, разбрасывая сияющие искры магии. Это их я видела издалека, прежде чем взобраться на холм. Не только они парят — я сама ощущаю себя значительно легче. Время от времени я прохожу сквозь места, где на короткое время теряю вес и едва ли не парю. Я стараюсь миновать их как можно быстрее, лихорадочно работая обожжёнными крыльями.

Немного задыхаюсь — смесь цветочных ароматов мини-садиков рядом с домами слишком густа. Сладость вьющегося ночного жасмина, медовый аромат жимолости, распластанной по низкой каменной стене. С ними множество иных растений, названий которых я не знаю.

Пустые улицы внушали бы тревогу будь то в Англии, но весь этот город дышит таким покоем, да и мой слух всё ещё приглушен воском. Ориентируясь по облачным колоннам и небесной тверди верхнего города, двигаюсь к центру, где башня с часами показывает 2:15 — утра, так полагаю., учитывая как сейчас темно.
Но туда я не дохожу — в одном из магазинов, с деревянным кренделем над дверью, явно горит свет.

Сворачиваю к нему и стучу в дверь. Дверь тут же открывается и меня затаскивает внутрь кобылка, пушистая лимонно-желтая единорожка, крупнее меня как минимум вдвое.
Это не преувеличение. Я ростом два фута в холке. Она — не меньше четырех.

Воздух в магазине — как плотное теплое одеяло, сотканное из запахов дрожжей, жженого сахара, корицы и топленого шоколада. Кобылка заталкивает меня глубже, в пекарню. Внутреннее помещение выложено розовым кафелем. Пекарня кажется слишком тесной для нее и слишком просторной для меня. Пять магических фонарей на потолке заливают зал тёплым светом. На моей шерсти остается несколько пушистых волосков кобылки. Её запах — смесь ванили, свежевыжатого лимона, тончайший след жженого сахара, памяти о маленьком кулинарном происшествии.

Вроде бы положено кричать, потому что меня, по сути, похищают, но как-то не кричится. Как ни странно, сейчас, больше чем собственная безопасность, меня беспокоит что я бужу незнакомцев ни свет ни заря. Я не чувствую угрозы — наверное, поэтому так спокойно. Всё ещё в безопасности.

Тепло в пекарне дает непрошеный эффект — воск в ушах размякает и становится неприятно липким. Кобылка склоняет свое большое, доброе лицо, заполняя мое поле зрения. Я указываю на ухо, пытаясь лицом изобразить глухоту. Её рог загорается с тихим, ни на что не похожим звуком, и прежде чем я успеваю отреагировать, его светящийся кончик оказывается в сантиметрах от моей головы. Я чувствую в ушном канале мягкое тепло, затем осторожное, щекотное вытягивание. Маленькая восковая пробка, ухваченная фиолетовым магическим полем, вылетает вон. То же самое с другой стороны, и звуки мира врываются в мои уши с ошеломляющей четкостью: мягкое булькание горшка на медленном огне, гудение плиты, шелест листьев и ветра за окном.

Кобылка улыбается и говорит: быстро, высоким голосом, на незнакомом мелодичном языке. Эта прыгучая цепочка ритмичных слогов мне абсолютно непонятна. Широким жестом рога обводит припорошенную мукой кухню, рог слегка светится фиолетовым. Указывает на огромную открытую книгу, текст которой я не могу прочитать — ни на что не похожий алфавит, какие то иероглифы, закорючки — затем на слегка скособоченный многослойный торт на стойке, наконец возвращается ко мне с извиняющимся выражением лица.

Я пытаюсь ответить, «Я… извините, что побеспокоила. Я заблудилась».
Она моргает, приподняв бровь, в её фиолетовые глазах непонимание. Пропевает мелодичные вопросы, жестом показывая на мои крылья и на мой цилиндр.

Вспоминаю — Эрроу Пойнт научила меня фразе на этом языке. Я… вообще-то почти забыла ту фразу. Старательно пытаюсь вспомнить, но в закоулках памяти от всей последовательности застряло только несколько звуков.

Я всё же произношу их, так хорошо, как только могу. Повторяю их затем указываю на себя «Роуэн».
Кобылка озадаченно смотрит на меня. Снова начинает было говорить, но останавливается на полуслове и склоняется надо мной, с высоты своего слегка пугающего роста, с рогом, теперь светящимся ярким, почти ослепительно-фиолетовым. Я стойко смотрю ей в глаза, когда струя магии касается моего лба.

То что она произносит затем — это не английское слово «Пепел». Это шелестящий звук, который вызывает образ абсолютной пепельности, видение серой земли — серой, как будто она выгорела до самого горизонта, черных небес и мертвого дождя падающего с них — всё это мое имя.

Я отшатываюсь в ужасе. Она тут же отступает, с выражением искреннего извинения. Повторяет пепельное не-слово, я напрягаюсь, но сейчас оно вызывает только образ урны, полной пепла — всё ещё чувство потери, сожаления, слов оставшихся несказанными, когда не было слишком поздно. И всё же, гораздо более переносимое.

Кобылка разворачивается, идет вглубь магазина, и прикасается рогом к маленькому узорчатому серебряному колокольчику на полке. Шепчет несколько мелодичных слов, и искра желтого света вырывается из колокольчика и улетает в ночное окно. Затем поворачивается назад и кивает в сторону стула, предлагая мне слегка подгоревший но очень вкусно пахнущий рулет.

Через несколько минут дверь с тихим звоном открывается. Ещё один пони ступает внутрь, жеребец, с шерстью цвета глубокого темного индиго, как ночное небо. Его стройность и элегантность создают резкий контраст с жизнерадостной пушистой лохматостью пекарки. Он тоже необычайно рослый, не менее четырех футов шести дюймов. Рога у обоих такие же острые как у Эрроу Пойнт.

Переводит взгляд с желтой кобылки на меня, его сияющие звездочками глаза разглядывают мои крылья со спокойным любопытством.

Пекарка испускает ещё один ураган мелодичных объяснений, время от времени указывая на меня. Жеребец терпеливо слушает, затем переводит на меня взгляд.

Он говорит: мелодичным голосом, но слова незнакомы: серия отрывистых, с переменным тоном, слогов. «Ни хао ма?» спрашивает он, внимательно следя за моей реакцией.

Я могу только глядеть в ответ, полностью растерянная. Я качаю головой, мои ушки немного опадают. Надежда, затеплившаяся было мгновение назад, начинает снова умирать. Желтая великанша издает позади меня мягкий обеспокоенный звук.

Жеребец не выглядит обескураженным. Он пробует снова, сменив язык на какой-то другой, с раскатистыми согласными и более ровным произношением. «В-и го-во-ри-те по-русс-ки?»

Я снова качаю головой, на этот раз более энергично.

Задумчивое выражение появляется на лице жеребца. Он делает паузу на мгновение, затем пробует ещё раз. Его произношение четкое, но слегка скованное, как если бы он учил язык по книге без большого опыта общения. «Приветствую» — говорит он.

Английское слово ударяет меня как физическая волна. Облегчение переполняет меня, такое сильное, что кружится голова.

— Да! — выдыхаю я ломающимся голосом. — Да! Я говорю по-английски!

Пекарка светлеет лицом, чрезвычайно гордая, что связь наконец налажена. Она копытом подталкивает выпечку ближе ко мне.

— Меня зовут Стардаст Скрайб. — произносит жеребец с улыбкой. — Моя подруга, Лемон Дриззл, говорит что ты… прибыла издалека и что ты совершенно растеряна. Что ты из рода Эш. Это верно?

Я только киваю,

— Да, это… это так.

— Прошу, — говорит Стардаст Скрайб, показывая в сторону предложенного Лемон Дриззл печива. — Поешь. А затем, можешь рассказать, что привело тебя сюда с Земли. Не бойся, мы не осуждаем. Ты не первая гостья за эти годы. Я понимаю так, ты хочешь эмигрировать?

Я беру булочку, слоёное тесто хрустит при прикосновении. От неё в копыто проникает тепло, физический ощущаемый уют. Я откусываю. Вкус исключительный — тесто в котором масла ровно столько, сколько нужно, сахар, корица, намек на цитрус, возможно от самой лимонной пони. Я посылаю маленькую благодарную улыбку в ее направлении, прежде чем повернуться к индиговому жеребцу.

— Я здесь… — начинаю я, поначалу слова выходят легко, — от имени друга, который хочет сюда попасть.
Фраза повисает в теплом воздухе, на языке остается привкус фальши и недосказанности. Мои крылья сами слегка жужжат на спине. Это же не ложь, или всё же? Пьер в самом деле хочет здесь побывать? Сомнение глубокое, как пропасть. Я кашляю, мотаю головой.

— Нет, не так. Всё не так. — смотрю на двух гигантских пони. — Да, я прошу об эмиграции, — начинаю я заново, на этот раз уверенно и четко. — Но не для себя. Я здесь… как его доверенное лицо.
Уши Стардаст Скрайба дергаются от интереса. Он наклоняет голову, звездчатые веснушки на его лице переливаются в свете фонаря. — Доверенное лицо? С Земли?

— Да. Мой друг, он… человек. — Я гляжу на их лица, ожидая реакции. Лемон Дриззл явно считала мой тон, на её лице выражение удивления как я и ожидала. Стардаст кивает, с непроницаемым выражением. Я вдыхаю.

— ...И он умирает. Это не просто болезнь, насколько я понимаю, скорее иссякание жизни. Но меня уверили… мне сказали, что здесь, в Эквестрии, жизнь не обрывается так просто. Что тело можно перестроить. — Я делаю паузу. — В моем мире много лет назад случилась беда. Мы назвали это Волной. В один день, более миллиарда человек… превратились. Стали пони. Как я.

Жеребец кивает, — Мы это знаем. Эквестрии об этом известно. Не то, чтобы об этом рассказывают в школе, но пони с Земли приходят к нам регулярно через разные порталы. Мы выяснили, что было причиной Волны. Виновные были наказаны, заклинания и протоколы исправлены. Это не повторится, будьте уверены, Эквестрия признаёт ответственность, даже несмотря на то что ситуация была… сложной, Принцессы приняли наилучшее решение. Но вы должны понять…

Он делает паузу, как будто проверяя, понимаю я или нет. Я быстро киваю, чтобы он продолжал.
— Наши реальности переплетены, и с этим предстоит жить. Мы бы не хотели чтобы люди пронесли сквозь барьер смертельную болезнь, или протащили свое оружие. — Он фыркает, и Лемон Дриззл сует ему в рот дольку апельсина. Он задумчиво жует, прежде чем продолжить. — Люди изобретательны, раскрытие правды может сподвигнуть их на поиск обходных путей. Любое решение, любое действие сейчас может вызвать волну последствий которые будут отзываться веками. Но при всем при этом, Принцесса Селестия четко заявила, что вы не будете забыты или брошены.

— Но я видела феникса, — возражаю на последнее замечание, — Он сказал, что ему нет дела до других людей или пони. Только до меня.

Заинтересованный, Стардаст расспрашивает меня про феникса, и я, как могу, рассказываю ему про встречу в Шотландии. Он кивает. — Понятно. Это путеводное заклинание, настроенное на твою семью. Скорее всего, поврежденное от долгой работы на Земле. Он не выражает официальную политику Эквестрии, как я понимаю. Волна случилась именно из-за того, что кто-то оценил свои жизни намного выше чем чужие. И творение нарушителей продолжает ту же линию.

— А что тогда официальная политика?

— Если коротко? — улыбается он. — Эмигрируйте на здоровье, но только в строго ограниченном количестве. Принцессы работают над более окончательным эффективным решением. Однажды о нём будет объявлено.

— Так… так значит, я могу привести пару людей? Они смогут превратиться в пони и жить среди вас? Могу ли я вернуться на Землю? Я не собираюсь оставаться здесь надолго!

Он подаётся ко мне и смотрит мне прямо в глаза.

— Все это возможно, но решение должно быть принято индивидуально, ученицей Принцессы Селестии в Понивилле, Твайлайт Спаркл. Она решит, отправлять ли петицию выше, к Принцессам, или принять решение самой. Наш город с радостью предоставит тебе еду, ночлег, время отдышаться и привыкнуть. Но — тут уж прости — Филлидельфия не решает за столицу. В лучшем случае мы можем послать письмо в твою поддержку.

Лемон Дриззл, видимо, поняв примерный ход нашей беседы по тону, успокаивающе воркует. Она доходит до стойки и возвращается с горячим, пышным маффином с запеченными в нем густо-фиолетовыми ягодами которые явственно мерцают на свету. Она решительно толкает его ко мне.

— Моя подруга права, — продолжает Стардаст, коротко оглянувшись на многослойный торт. — Лемон Дриззл отрабатывает взбивающее заклинание для завтрашнего свадебного торта. Ей не спать ещё много часов. У нас над магазином есть гостевая комната. Без изысков, но там тепло и безопасно. Приглашаем тебя быть нашей гостьей этой ночью. Отдохни и восстанови силы. Утром я провожу тебя до станции и куплю билет до Понивилля. Поспешив туда сейчас, раненая и измотанная, ты никому не поможешь.

Я киваю. Я не настолько измотана, и в любом другом месте задумалась бы, стоит ли ночевать у незнакомцев, но здесь сам воздух шепчет о доверии и безопасности. Интересно, это похоже на Песнь?

Лимон Дриззл снова светлеет лицом, её пушистое тело вздрагивает от радости. Она снова подталкивает мне маффин, и в этот раз я беру и жую его. Стардаст отмеривает небольшой, элегантный поклон.

Большая желтая кобылка делает приглашающее движение головой. Она проводит меня сквозь дверь в заднюю часть пекарни, затем вверх по крепкой деревянной лестнице. Гостевая комната уютная и чистая, с кроватью под высокой кучей одеял. Рядом круглое окно смотрит на тихие ярко освещенные улицы Филлидельфии и невозможные облачные колонны сверху. Слегка пахнет печеным хлебом.

Лемон Дриззл посылает мне последнюю ободряющую улыбку и тихо затворяет дверь, оставив меня в покойной тишине. Я осторожно ставлю цилиндр на тумбочку и падаю на кровать, утонув в одеялах.

Мои сны черны и бездонны. В них ничего, кроме шепота сида, на самом дне этого обволакивающего ничего, которое ещё не наступило, но обязательно будет, потому что мой дар не ошибается, и я падаю, падаю так безнадежно, что мои крылья сгорают.

Спасибо, дитя пепла.

Глава 12: Тень на свет

Я просыпаюсь в холодном поту, сваливаюсь с края кровати и отчаянно хлопая крыльями, падаю на бок. Это только частично меня спасает.

Запахи пекарни, цветов и теста, постепенно прогоняют чувство тревоги. Я снова могу думать. Я должна думать.

Что я знаю о моем предвидении? В основном оно предсказывает — или раньше предсказывало — погоду. Очень редко что-то ещё. Но в плане погоды оно надёжно. Я всегда точно знаю, когда пойдет дождь. Или увижу, как у мамы подгорает ужин, потому что её сорвут тушить пожар неподалеку. Папа простудится, или, как прошлой весной, его уволят с работы.

Но это не значит, что ничего нельзя изменить. Зная о буре, можно не лететь под дождем. Зная что ужин несъедобен, не есть его. В случае папы, не горевать впустую — смотреть вакансии, летать по окрестностям в поисках вариантов. Мне не надо второй раз слышать, как именно менеджер исказил его слова перед начальником.

Плюс, это же было во сне. Значит… Прежде всего это значит, что ещё можно побороться. Это видение, в отличие от тех что наяву, не обязано сбыться буквально — оно может передавать абстрактные понятия.

И ещё: похоже, что я уже чем-то помогла плану сида.

Тем, что я в Эквестрии?

Да. Другого сид и не предполагал, так ведь? Не понимаю зачем, но они настаивали на путешествии в Эквестрию и сделали всё, чтобы я оказалась здесь.

Надо предупредить пони. Как минимум, рассказать им об этой твари, даже если я понятия не имею, что она планирует.

Стук в дверь отрывает меня от мыслей. Я неуверенно отвечаю: «Входите?». Лемон Дриззл осторожно заглядывает внутрь, приоткрыв дверь, на лице вопрос.

До меня доходит, что Лемон не говорит по-английски. Повторяю «Входите» увереннее и приглашающе киваю. Дверь открывается, я вижу её полную, пушистую и всё ещё очень большую фигуру. Лемон несёт поднос с дымящейся миской овсянки, кувшинчик молока и одно идеальное красное яблоко. Она весело чирикает, приветствуя меня, от её пушистого присутствия в комнате сразу становится теплее.

Подходит ближе, явно беспокоясь. Ставит поднос на тумбочку, указывает в сторону крыльев, вопросительно наклонив голову. Я морщусь, пытаюсь вытянуть крыло, но опаленные края натягивают чувствительные мембраны. Боль не так сильна, как была сразу после портала, но все равно постоянно со мной.
Лемон Дриззл сочувственно воркует и несколько раз кивает в сторону выхода, затем от двери ко мне. Я понимаю так, она хочет позвать на помощь и утвердительно киваю. Она похлопывает меня копытом по спине, осторожно, избегая обожженных крыльев, и уходит.

Вскоре она возвращается с двумя пони. Тоже гигантскими, как Стардаст Скрайб. Меньше людей, но намного крупней, чем положено пони. Одна — крепкая спокойная земнопони. Ее запах напоминает о школе, школе с сосновыми стенами и высокими потолками, в которую можно залететь через окно в начале лета — тёплой, просторной и немного одинокой, но в то же время серьёзной. Ее шерсть — жёлтого цвета, бледнее чем у Лемон, а грива в серую полоску аккуратно собрана. На боку простая сумка с красным крестом. Второй — пегас, меньше всех тех немногих эквестрийцев, что я встречала, с небесно-голубой шерстью и ярко-жёлтой гривой. Он выглядит нервным, слегка ерзает крыльями.

Кобыла, прищурившись, внимательно осматривает меня, затем говорит с пегасом на мелодичном эквестрийском языке. Пегас поворачивается ко мне и прочищает горло.

— Здравствуйте. Я… Скай Дэш. Она… медик, — произносит он с сильным акцентом. Он выговаривает слова медленно, как будто мысленно переводя каждое. — Она хочет… осмотреть на вас. Понятно?

— Да, конечно, — говорю я с облегчением. — Спасибо.

Скай передает, и медик кивает, подходя ближе. Просит жестом, чтобы я развернулась и она могла осмотреть мою спину. Ее прикосновения мягкие, но уверенные. Внимательно осматривает основания крыльев, ощупывает мышцы. Издает несколько тихих, задумчивых звуков. Затем указывает на почерневшие, скукоженные края полупрозрачных мембран. Задаёт Скаю длинный, сложный вопрос.

Пегас сосредоточенно хмурится. — Она… спрашивает… крылья. Это… тебе нормально? Так… родиться?

Я качаю головой. — Нет. Они… повредились во время перехода. Портал их сжег.

Глаза Скай Дэша расширяются. Он поворачивается к медику и разражается очередью Эквестрийских слов. Ее спокойствие наконец дает трещину, брови приподнимаются от удивления. Она наклоняется ближе, взгляд полон любопытства. Слегка касается кончиком копыта хрупкого, почерневшего края, затем отдергивается, словно от горячего. Говорит снова, теперь уже более серьезным тоном.

— Сгорела, — повторяет Скай Дэш, тщательно подобрав слово. — Говорит… странная магия. Не такая, как… наша магия. Спрашивает… боль?

— Немного щиплет, — признаюсь я. — Как если бы обгорела на солнце. Но я могу ими двигать. Я расправляю крылья и делаю взмах: показать им, слегка морщась при этом.

Медик внимательно смотрит. Выражение её лица чуть меняется — она приняла решение. Открывает сумку и достает рулон зеленой ленты. Говорит Скай Дэшу несколько слов, и вместе они отрезают куски пластыря и оклеивают обожженные края и всю поверхность крыльев. Плотно, но не слишком. Облегчение приходит мгновенно, прохлада притупляет боль до еле заметного зуда.

— Она говорит… отдохнуть, — переводит Скай Дэш, пока медик собирает вещи. — Не летай… несколько дней. Пластырь… хороший. Поможет. Но крылья… странные. Очень странные. Она спрашивает, можно ли она… написать… о них? Для других пони.

Я кусаю губу. Мне нужно рассказать о сиде. Чувствую, это будет непросто через такой языковой барьер. Понадобится что-то, чтобы рисовать: может, так обойду эту проблему.

Пока не трогая эту тему, спрашиваю:

— Могу ли я посетить пони сверху с этим пластырем? — указываю копытом вверх для понятности. — Он выдержит воду?

— Да, — передает пегас через полминуты, через несколько секунд медик его поправляет. — Нет. Не вода. Ищите… другие подъёмы. Не летайте.

Я вспоминаю зоны невесомости. Киваю. Они прощаются и уходят.

Спускаясь по лестнице, я чуть не попадаю под копыта Стардаста. Единорог несется вверх по лестнице, и с трудом притормаживает из-за своей огромной массы. Спотыкается, опрокидывает меня, я падаю на спину, и этот верзила падает сверху. Меня придавливает к земле, я падаю прямо на мои несчастные крылья, они вспыхивают ослепительной болью, издав жалобный хруст.

Вот и всё лечение. Я моргаю, сдерживая слезы, пытаюсь дышать, но чувствую, что в легких нет места. Он смотрит на меня с испугом и чувством вины, затем поднимает и поворачивает меня своей магией — прозрачным, сверкающим серым облаком, такого же цвета, как его глаза, магия щиплет меня как электричество.

Усаживает меня на лестницу. — Мне очень жаль. За это, и… — говорит он торопясь. — За то, что не достал вам билет. В городском архиве инцидент. В нижних хранилищах начался каскадный резонанс. Ничего опасного, но мне нужно идти, иначе свитки, хранившиеся столетиями, сами себя перепишут в поэзию. Мы отправим вас в Понивилль вечером, обещаю. А сейчас мне действительно нужно идти!

Он не уходит, хотя явно спешит. Улыбаюсь сквозь боль и киваю. — Конечно, ты нужен там. Со мной все будет хорошо.

Он еще немного медлит, бормочет «Извините» и не только на лице, но и в одном этом слове искреннее сожаление. Мне приходится махнуть ему копытом, — Иди уже. Он разворачивается и бросается вниз по лестнице, едва не задавив теперь уже Лемон Дриззл.

Я остаюсь сидеть на лестнице, окутанная пеленой пульсирующей боли. Лемон Дриззл в мгновение ока оказывается рядом, ее пушистая фигура — как жёлтое пятно. Она издает серию тревожных, вопросительных звуков, в ее больших фиолетовых глазах беспокойство.

Она помогает мне подняться, ее прикосновения удивительно деликатны для пони ее размера, и отводит обратно в теплую, благоухающую пекарню. Усаживает на мягкую подушку и внимательно осматривает мне спину. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть. Зеленый пластырь, наложенный медиком, порван, сквозь разрыв я вижу свежую паутинку трещин на полупрозрачной мембране одного из подкрыльев.

Единорожка разочарованно скулит. Ее рог вспыхивает фиолетовым и прикасается кончиком к порванному участку. Успокаивающее тепло разливается по спине, травма снова превращается в тупую боль. Я смотрю на Лемон и тихо говорю: «Спасибо». Кажется, она понимает и улыбается мне в ответ.

Я оглядываю пекарню, надеясь найти способ донести свое послание. Взгляд падает на стопку пергаментной бумаги для выстилания противней и на уголек из печи. Я торопливо указываю на них. Лемон, кажется понимает и левитирует их ко мне.

Уголь толстоват, но я беру его в рот и рисую с отчаянной скоростью. Сначала схематичная пони-из-палочек с четырьмя стрекозиными крыльями — я. Затем — Земля, простой круг с несколькими, тоже из палочек, фигурками пони и людей. Потом — высокая размытая зловещая тень с зазубренным рогом и пустыми глазами — сид. Рисую стрелку от тени к Земле, затем ещё одну от тени ко мне, затем стрелку от меня к другому кругу, который заполняю звёздами и большими пони, что символизирует Эквестрию. Постукиваю по темной фигуре, затем по своей груди и добавляю несколько волнистых линий от монстра ко мне, как порыв ветра.

Лемон Дриззл наблюдает это всё, склонив голову и сильно хмурится. Указывает на рисунок, затем на мои крылья, те что у меня сейчас, потом на рисунок сида, глядя вопросительно.

Я энергично киваю.

Выражение её лица меняется: вместо простой озабоченности — направленная внутрь, серьёзная. Она издаёт долгий тихий задумчивый звук.

Кажется, Лемон что-то решает. Резко кивает головой, приглашая следовать за ней и ведет наружу из пекарни. Перевернув вывеску, выходит на залитую солнцем улицу.

Снаружи Филлидельфия просыпается. Город полон пони всех мастей и размеров, голоса сливаются в непрерывный мелодичный щебет. Все они такие… яркие. Шерсть блестит, глаза сияют. И все огромные. Я чувствую себя жеребенком, затерявшимся в мире взрослых. И все они настолько… красивее меня: я почти не вижу у них изъянов: разве что избыток веснушек или небольшую седину. Многие останавливаются, смотрят на меня, с открытым, доброжелательным любопытством. Кажется, всем интересны мои крылья — и все волнуются за меня. Несколько жеребят указывают на них матерям, возбужденно чирикая, или подходят ближе, чтобы обнять, выражая поддержку. Я стараюсь быть открытой — очевидно, именно этого от меня ожидают. Объятия бывают болезненны — не все большие пони достаточно осторожны, но они стараются. Я чувствую в некоторых запашок отвращения и настороженности, но слабый и отстраненный, всегда издалека.

Лемон Дриззл подводит меня к зоне невесомости, одной из тех сквозь которые я продиралась прошлой ночью. При дневном свете видно, что это именно часть городского благоустройства. Вместо брусчатки она вымощена гладкими, светящимися белыми плитами, пони ступают на них и поднимаются вверх в плавных, едва заметных воздушных потоках. Никаких барьеров, никакой техники, только бесшумный, без усилий, взлет на верхний этаж города.

Она ведет меня к одной из светящихся платформ. Ощущение отчасти знакомое: невидимая рука подхватывает меня, и город внизу начинает уменьшаться. Мы пролетаем сквозь сеть мерцающих каналов из чистого света, по ним текут пульсирующие потоки разноцветной энергии. Огромные, гудящие кристаллы висят между парящими островами из камня и облаков, вокруг летают команды рабочих пегасов. Из сложных массивов магических линз поднимаются клубы переливающегося пара, конденсируясь в крошечные, сверкающие радуги, которые изгибаются между платформами. Твёрдые, мерцающие под копытами. Пони носят мотки тонкой проволоки и стержни переливающегося камня, аккуратно складывая стопками на воздушных рельсах. Это фабрика — не из огня и металла, а из облаков и магии, город, построенный в небе и для неба. Все же я не могу не ощущать иронию, попав из промышленного Дарлингтона вот в это — города настолько похожие, притом что настолько чужие.

Лемон Дриззл старается ступать строго по обозначенным жемчужно-серебристым дорогам; я на всякий случай следую её примеру. Эти дороги не только выкрашены в разные цвета, но и обрамлены небольшими жёлтыми огоньками, мягко потрескивающими по краям. Она с отточенной лёгкостью перемещается по парящим тропинкам, ведя меня к высокому, элегантному шпилю, словно высеченному из цельного куска лазурита. Пегасы снуют взад и вперёд между его балконами, сверкая крыльями, оставляя за собой следы чистой магии. Внутри серебряная дорога сужается до пешеходной тропы. Воздух прохладный, пахнет озоном и свежими чернилами. За отполированным обсидиановым столом сидит сурового вида пегаска цвета грозовой тучи, с гривой, похожей на молнии. Её лицо выражает нетерпение, видимо, в это время она не ожидала посетителей. Я вижу на её столе табличку с каким-то текстом, сопровождаемым крестом из искр — видимо, ее имя и метка.

Лемон Дриззл выдает поток обеспокоенных мелодичных фраз, и выкладывает на стол мои каракули. Начальница смотрит на пергамент. Ее суровое выражение сменяется обеспокоенным. Она бросает несколько резких, отрывистых слов в кристаллический прибор на столе.

Прибывает единорог. Его шерсть цвета старой бумаги, а грива – каскад чернильных локонов. Его метка – перо, скрещенное с ключом. Я замечаю, как он спотыкается и сходит с дороги, копыто проваливается сквозь облака, но он удерживается. Он переводит взгляд с Лемон Дриззл на пегаску, и наконец, на меня.

Темная кобыла жестом указывает на рисунок, а затем на меня. Единорог приближается ко мне. Его рог загорается мягким серебристым светом.

— Позвольте? — спрашивает он на безупречном английском без акцента. — Мой талант лежит в области перевода. Можете называть меня Инкрайт.

Свечение его рога усиливается, и угольные линии словно отрываются от рисунка, появляясь в воздухе в виде мерцающих трехмерных изображений. Теневая фигура сида извивается. — Пожалуйста, расскажите все. Леди Стерлинг Страйф хочет понять ситуацию.

И я говорю. Я рассказываю о сделке с сидом, о контракте, навязанном мне Чистыми Людьми, о Песне, тайно умиротворяющей Землю и о хрупком мире, который она поддерживает. Об угрозах моему дому. Я говорю, что контракт обязует меня найти источник Песни и попросить их остановить её .

Я, говорю и магия Инкрайта переводит мою речь не просто в слова, но в понимание. Чувства решимости, усталости, удивления, страха, предательства, отчаяния и ужаса сменяют друг друга, рисуя яркую картину моего пути. Я не уверена, чувствовала ли я их так ясно сама. Стерлинг Страйф слушает, постепенно мрачнея. Лемон Дриззл утешительно кладёт копыто мне на плечо.

Я продолжаю, рассказывая все до этой самой минуты. Последняя фраза затихает в тишине величественного кабинета, трехмерное изображение сида висит в воздухе, тень резко выделяется на фоне яркой, чистой комнаты. Выражение леди Стерлинг меняется от обеспокоенного к чему-то холодному и колючему, словно фронт зимней бури.

Инкрайт поворачивается к ней, между ними происходит быстрый тихий разговор на языке Эквестрии. Слова леди Стерлинг отрывисты и резки, а слова Инкрайта — тщательно просчитаны. В какой-то момент она вылетает из комнаты, её могучие крылья создают отчетливые ударные волны; через некоторое время возвращается, явно расстроенная, и начинает разговор с переводчиком заново. Наконец, он снова поворачивается ко мне, теперь он сосредоточен и серьёзен.

— Леди Стерлинг благодарит вас за откровенность, Роуэн Эшворт, — говорит он на безупречном английском.

— Эта информация… крайне тревожна. Имя, которое вы произнесли, «сид», встречается только в закрытых разделах библиотеки, для самых доверенных пони, не для общего доступа.
Инкрайт снова коротко переговаривает с пегаской, затем продолжает:

— Далее, необходимо внести полную ясность: явление, называемое вами «Песнью», не имеет отношения к Эквестрии. Королевский эдикт, выпущенный принцессой Луной под заклинанием правды, гласит, что Песнь Земли была создана, исходит от, и поддерживается пони Земли, а не Эквестрии. Он замолкает, леди Стерлинг подтверждает его заявление резким кивком, ее грозовые перья слегка взъерошиваются.

Подождите, разве в контракте не прописано, что Песнь из Эквестрии? Нет, и никогда не было, понимаю я.

Просто...

c. Оказавшись в Эквестрии, Посланник предпримет добросовестную попытку найти источник Песни.

Что ж. Наверное, это многое упрощает. Или нет. Есть ведь и следующая строка контракта. И всё же… не могу удержаться от мрачного восхищения. Сид никогда ведь не говорил, что Песня исходит из Эквестрии. Он просто… не опровергал убеждения старика.

Я жду, но строка не зачёркивается. Почему?
Я всё ещё не нашла источник, вот почему. Ещё немного усилий. Нужен точный ответ. Вероятно, он не здесь. Вероятно, я получу его у Твайлайт Спаркл, там же, где подам прошение об эмиграции Эдвардсов.

И всё же, я спрашиваю, в точности следуя контракту:

— Я совершенно точно не собираюсь её прекращать. Но не знаете ли вы, как приглушить ее для отдельно взятого человека? Есть те, кто не просто воспринимают её, а слышат, и это причиняет им страдания.
Леди Стерлинг наклоняет голову и говорит строгим, но мелодичным голосом, Инкрайт переводит:

— Этот вопрос следует задать Диархии или Твайлайт Спаркл, ученице принцессы Селестии. Они могут на него ответить и несут бремя ответственности за то, что скажут вам.

— Ваши предыдущие планы поездки отменяются, — сообщает Инкрайт. — Вы поедете на экспрессе «Звездная стрела». Это наш самый быстрый дипломатический курьерский поезд, обычно используемый для официальных поездок, но леди Стерлинг сочла эту ситуацию проблемой высшего приоритета. Он отправится через полчаса и доставит вас в Понивилль до захода солнца.

Во мне борются облегчение и тревога.

Лемон Дриззл, что за время разговора не вмешивалась, лишь всё больше и больше тревожилась за меня, подбегает ко мне. Она осторожно толкает носом мой рисунок, снова лежащий на столе. Затем сует мне в сумку небольшой, аккуратный сверток. От него пахнет корицей и ягодами. В больших фиолетовых глазах безмолвное, искреннее ободрение, не нуждающееся в переводе. Я подбираю рисунок, и тоже кладу в сумку.

— Мы отправим Твайлайт Спаркл письмо с кратким изложением ситуации, — говорит Инкрайт, провожая меня к двери. — Она будет вас ждать. Будьте готовы отвечать на ее вопросы как можно подробнее».

И вот, быстро и без проволочек, меня выводят за дверь, вниз, к холмам, на отдельную платформу, выступающую из города как хрустальное копыто, что указывает на горизонт. Никакого вокзала, только элегантная арка белого камня. Там, бесшумно паря над световой дорожкой, ждет «Звездный экспресс». Это даже не поезд, а гладкая стрела из звездной ночи и серебра, два вагона соединены мерцающим полем голубоватой энергии, а окна похожи на отполированный обсидиан.

Инкрайт вручает мне многогранный кристалл, который тихонько гудит у меня в копыте. — Ваш билет, — говорит он. — Поедете прямо, без остановок. Это безопасно. Мы также записали на него вашу историю — вам не придётся её повторять. Но я уверен, у Твайлайт Спаркл будут ещё вопросы. А это — кольцо для рога. Ничего особенного, но Лира Хартстрингс его очень ждет. А это, — он кладёт в мою сумку что-то похожее на тугой сгусток чистого бирюзового света, — для леди Флаттершай.

Я рассматриваю красивое серебряное кольцо с маленьким рубином. Меня удивляет, что он так доверяет незнакомке, но всё равно не хочу его разочаровать. Я кладу кольцо в сумку. Теперь только найти бы этих пони.

Пока есть возможность, спрашиваю: — Как получилось, что так много пони в Эквестрии знают английский?

Он улыбается: «Некоторым просто нравится учить экзотические языки. Некоторые — ради помощи таким, как ты. Ты не первая пони с Земли, и в твоем мире часто случаются проблемы». А некоторые, как я, имеют дар особой переводческой магии, через которую всё, что вы говорите, будет услышано правильно. И, честно говоря, ваш английский — это пустяк по сравнению с исландским, грузинским, любым человеческим языком жестов или, — он содрогается, — классическим литературным драконьим.

Я киваю, слегка краснея.

Лемон Дриззл притягивает меня к себе, нежно обнимает, её пушистая фигурка окутывает меня ароматом ванили и доброты. Шепчет что-то на своём языке, мягкую, ободряющую мелодию, которую я, кажется, понимаю полностью.

Я вхожу. Створки двери затворяются за мной, едва слышно свистнув пневматикой. Единственное купе простое, но уютное: темно-синее сиденье установлено напротив панорамного окна, которое огибает переднюю часть вагона и полностью прозрачно изнутри. Как только я устраиваюсь, поезд едва заметно трогается и мир за окном сливается в поток красок.

Филлидельфия с ее белыми колоннами и парящими заводами в мгновение ока исчезает позади. Пейзаж превращается в стремительный поток зеленого и синего, когда «Звездный экспресс» бесшумно мчится по Эквестрии, убегая от восходящего солнца, словно игла из темного серебра, прокладывая путь к той, о ком все говорят — к Твайлайт Спаркл.