На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 17: Подальше от людей

На этот раз, пересекая границу, я не успеваю даже моргнуть; у границы никаких сомнений или задержек. Она вообще проверяет уходящих?

Как только я прохожу, портал Твайлайт захлопывается за мной. Минуту назад мы обсуждали мои планы ближайшего будущего — и вот уже золотой свет эквестрийского дня гаснет позади, вокруг меня холодный, исключительно сырой и туманный полдень Земли.

На меня обрушивается ритмичный грохот, который вибрирует в полых костях, громовой рёв, в котором тонут мысли.

Сейчас должно быть 14 августа, четверг. Принцессы, как объяснила Твайлайт, всегда выставляли эквестрийское время по Земле, тем более после Волны, поэтому каждый час в Эквестрии — это час здесь, на Земле. Я провела ночь в Эквестрии, чтобы набраться сил для обратного путешествия, а ещё потому что мне там понравилось. Тот мир сам по себе уютный. Мне было это нужно после общения с Эш Трейс.

Я стою на поросшем мхом камне на краю глубокого узкого ущелья. Впереди ревущий поток белой воды — река Тис — падает с двадцати метров, грохочет внизу взбивая белоснежную пену в черном каменном котле. Как мы и хотели: это Хай Форс, один из великих водопадов Северных Пеннин. Воздух наполнен тончайшим туманом, который оседает на шерстке, собирается в капли на крыльях и холодит до костей. Землистый запах торфа и мокрого мха забивается в ноздри.

Я поёживаюсь; как пегаска, я не должна чувствовать холод, но как пегаска я также должна чувствовать погоду, чего уже несколько дней не было.

Эти крылья изменили меня сильней чем я ожидала бы… если бы они вообще были в нашей сделке. Ненавижу чейнджлинга за то что изуродовал меня. Я должна чувствовать погоду, не только настоящую но и будущую тоже, далеко вокруг. Но, всё же ещё могу оценить погоду обычным способом, предположу что сейчас около 45 °F, возможно на ветру всего сорок (+7, переводчик), после теплого Понивилля разница очень даже заметна.

Я одна на холоде. Фоновой магии вокруг нет. Вокруг ни души — чего мы и хотели, ради секретности — и меня пронзает острое одиночество. Крылья так быстро привыкли к множеству добрых, внимательных пони вокруг, привыкли кормиться их теплом, теперь они ноют от окружающей пустоты. Здесь только рев воды, равнодушной природной силы, которая неустанно грызет себе путь сквозь этот камень уже тысячи лет.

На Земле, что ни возьми, не создано для жизни. Антропный принцип люди выдумали, чтобы чувствовать себя избранниками несуществующих высших сил. Я всегда думала только так, но теперь я вижу… иную возможность.

Две стороны иной возможности, на самом деле. Высшая сила которая незаметно о тебе заботится, и высшая сила, которая безжалостно тебя использует. От первого моё сердце ноет — я нестерпимо хочу вернуться в Эквестрию и поискать себе место в волшебном мире, таком ярком и добром. Другая омерзительна настолько, что при воспоминании о тени над Припятью к горлу подкатывает тошнота.

Дрожь, не имеющая ничего общего с холодом, проходит сквозь меня. Я — потомок пони, которая комфортно самоустранилась, не остановив сделку с чудовищем; позволив сломать мир. Она не знала цену своего бездействия; но тем не менее помогла планам сидов. Моя собственная сделка пока что лишь привела чудовище на порог ещё одного мира. Я участвую в её планах прямо сейчас. Обречена ли я повторить ошибки Эш Трейс?

Нет. молча клянусь себе я. Я не буду простой пешкой в жестоких играх этой тени.

Я изо всех сил отгоняю от себя эти мрачные мысли. Они не мои. Это мысли Эш Трейс — молодой Эквестрийской аристократки, для которой Земля была тюрьмой. Я о своем доме лучшего мнения.

Но я знаю также что на какое-то время тень Эш Трейс останется в моей голове.

Я достаю письмо из сумки. Бумага слегка промокла от тумана, но мамин запах, успокаивающий запах кофе, всё ещё держится на ней. Я перечитываю снова, мою связь с миром за который я борюсь. Какими бы ни были твои крылья — ты всё та же храбрая кобылка.

Разбежавшись на ровном камне, я ныряю в пустоту в сторону востока. Стрекозиные крылья режут сырой воздух с сухим треском. Подъём мне дается легко: никакого грациозного танца с ветром, только эффективное ускорение. Я взлетаю над ущельем, рёв Хай Форса позади превращается в низкий гул.

Я лечу вдоль реки, слегка заворачивая вместе с ней на юг. Я берегу силы — у меня их и так никогда не было слишком много, а эти крылья устают быстрее и не годятся для планирования, так что я попеременно то лечу, то бегу. К счастью, моя сумка теперь легче: Я оставила свою маленькую палатку и одну из книг, «Девочка с Земли» и «Посёлок» Кира Булычева под одной обложкой, в подарок Твайлайт.

Мой путь лежит через Пеннины, обширное, безлюдное пространство зеленых и бурых тонов, иссеченное древними каменными стенами и старыми шрамами карьеров и рудников. Из осторожности я сажусь в тени стены, чтобы перевести дыхание и перекусить.

У меня на выбор прощальный набор сладостей от Пинки, и последний мамин пирог с овсянкой. Выбор непрост, но я решаю оставить сладости, чтобы угостить домашних. С удивлением обнаруживаю, что пирог свежий — он каким-то образом посвежел в Эквестрии. Его вкус напоминает о реальном мире посреди дикого пейзажа вокруг. Знакомый вкус корицы, патоки, запеченных каштанов — простое блюдо, замешанное на любви, и с этими крыльями для меня это вовсе не метафора. Он придает мне сил больше чем любой сухой корм, какой не изобрети.

Внизу, на фоне серого неба четко выделяется скелет замка Бернард — памятник человеческой войне и неизбежной на Земле энтропии. Тишину нарушает только высокий крик ястреба да блеяние овец, раскиданных по склонам как клочки ваты.

Чем дальше на восток, тем больше чистый, земляной дух Пеннин сменяется кислотной горечью заводских выбросов, бензиновой гарью далекого шоссе, и слабым, но въедливым дымом сырого угля. Пахнет домом, и мое сердце ноет от облегчения.

Вскоре я вижу белые пары Феррихилльской АЭС, вздымающиеся вверх чтобы слиться с облаками. Уже близко, ещё дюжина километров и я буду дома. И всё же, к облегчению примешивается вина.

Это — ближайший родственник, племянник того реактора что стал жертвенным пламенем Волны. Поступила бы я так, как поступили они, загнанные в угол отчаянием? В самом ли деле у них не было выбора? Нельзя было уйти в глушь, сбросить иллюзию и ждать пока Эквестрия их спасет? Ждали ли они поисковую экспедицию?

У меня — лично у меня — нет причины себя винить. И всё же я чувствую вину. Настоящую, даже если это нелогично. Я все равно каким-то образом запачкана в этом и должна очиститься.

Кроме того, чем дальше я смотрю в прошлое, тем сильней вижу — да, у них были другие возможности. Катастрофу можно было предотвратить, но это же был всего лишь «побочный эффект» для аристократов, истосковавшихся по комфорту, развлечениям и доступной качественной еде. Бескрайние леса, уж чего в бывшем Советском Союзе всегда хватало, или горные районы надежно защитили бы их маленькое общество от высокочастотных волн. Случайный луч пролетающего спутника не создал бы проблем, если бы только спутник не был геостационарный и не висел бы прямо над ними. Было ли сплошное спутниковое покрытие в середине 1980-х? Сомневаюсь, но даже если было, им хватало бы магии, не выдавай они себя за людей.

Но этого не случилось. Они надменно, гордо и высокомерно ходили незримыми среди людей, считая себя некими высшими существами.

Я знаю что, строго говоря, это не мои мысли. У Эш Трейс было время обдумать всё это в малейших деталях. Теперь я думаю её выводами

И всё равно это правда.

Над Дарлингтоном я не лечу прямо домой. Необходимость вернуться в город мягко и постепенно снова приводит меня в Северный Парк. Я сажусь на мокрой траве у утиного пруда, копыта утопают в знакомой мягкой почве. Вокруг ни души, только несколько голубей подбирают старые крошки. Воздух неподвижен, мир тих. Яркий сенсорный шум Эквестрии сменился глухим молчанием, от которого ноют крылья. Мир кажется приглушенным и полусонным.

Мой дом, номер четыре на Мидоу-стрит, всего в паре кварталов отсюда. Мне нужно туда. Мне надо увидеть маму и Дилана, убедиться что всё с ними в порядке. Но я не смогу потом отвязаться от них несколько часов, возможно да конца дня. Я потеряю решимость исполнить свою главную миссию.

В начале моего путешествия мистеру Эдвардсу оставалось несколько недель жизни. И одна неделя прошла.

Это выбор, который я делаю сама, не потому, что я на крючке у тени.

И я выбираю. Требуется сделать ещё один крюк, прежде чем отправиться к Пьеру и Хелен. В конце концов, я не хочу чтобы Эквестрийские пони внезапно появились посреди жилой застройки Дарлингтона. Это требует некоторых мер подготовки.

Так что я снова взлетаю и лесу к старым тесным улочкам городского центра.

Я сажусь в узкой аллее за Скиннергейт, треск стрекозиных крыльев, когда они складываются, дробно отдается между кирпичных стен. Пахнет дешевой машинной смазкой и прокисшим пивом из пабов. Я упихиваю четыре сияющих флакона поглубже в сумку, их неземной свет странно зловещ в этом темном углу.

Дарлингтонский магазин Рации-и-Радиотовары — реликт ушедшей эпохи, втиснутый между букмекером и заколоченной пекарней. Краска на вывеске облезла, обнажив призрак предыдущего названия. Выцветший постер в витрине рекламирует слёт радиолюбителей 2029 года.

Маленький колокольчик звенит, когда я толчком открываю дверь. В магазине царит организованный хаос. Крылья слегка зудят от металла вокруг. Пахнет озоном, горячим припоем, и кисло-горьким запахом паяльного флюса. Полки ломятся от всяких резисторов, конденсаторов и клубков разноцветных проводов. На рабочем столе в углу пульсирует во мраке зелеными вспышками осциллоскоп.

Человек за стойкой отвлекается от платы, которую изучал под увеличительной лампой. Ему не то сильно за сорок, не то слегка за пятьдесят, с рано седеющими волосами и характерными морщинами от вечного «технического» прищура.

Я в удивлении отступаю — это не тот продавец, которого я ожидала увидеть. Томас Кэрнс намного моложе, этого человека в городе я раньше вообще не встречала.

Его волна, как её воспринимают мои крылья — это низкое гудение исправного трансформатора. От него пахнет припоем и жареным кофе, запахом деловой сосредоточенности.

Я была готова вежливо приветствовать Томаса, но теперь очень растеряна.

Он исподлобья осматривает меня — лица, фигуру, крылья и обратно. Страха в нём я не чувствую, только ненавязчивое, профессиональное любопытство.

— Пегаска, — заключает он, ровным спокойным голосом. — Со стрекозиными наворотами. Не видел никогда таких крыльев. Их по спецзаказу делали? Или это иллюзия для красоты?

— Можно и так сказать, — отвечаю я, мой голос приглушен в захламленном пространстве. — Мне нужны накопытные рации. УКВ.

Он точным движением кладет паяльник.

— Люблю покупателей, которые знают, что им нужно. УКВ, значит? А для чего? Дальность, емкость батареи, исполнение? Для переговоров аэроклуба или вам поговорить с кем-то по ту сторону Пеннин?

Мой мозг моментально предлагает простую ложь, которая была бы так удобна сейчас — «Мы студенты-геологи в экспедиции», «Мы радиолюбители, которым надо проверить новое оборудование» — но ложь разбивается о стену, тупик, мой мозг отказывается выбирать этот путь. Должен быть другой — можно сказать правду, но не всю.

— Это для волонтёрского поисково-спасательного отряда, — говорю я. Технически это правда, я чувствую- да, это в достаточной степени правда, чтобы мне было комфортно. — Нужно что-то простое и надежное. С шифрованием было бы прекрасно, но не принципиально. Пожалуйста, что-то, что точно может работать с единорогами. Адаптированное для пони по частотам и дизайну, конечно же. И водозащищенное.

Он хмыкает, но это звук понимания, не осуждения.

— Мисс, шифрование — это очень условно законно. И батарея будет течь как из дырявого ведра. Для связи в прямой видимости вам лучше кое-что попроще. — Он отворачивается и роется в штабеле картонных коробок позади, бормоча себе под нос. — Вот, тут, вам идеально подойдет. Несколько штук Icarus V-85E. Раньше их использовали в лесной службе. Когда в лесники и спасатели стали набирать пони, то перешли на модель полегче, чтобы пони не роняли их каждые пять минут. Кирпич, конечно, тот еще, но батареи хватает на двое суток в режиме ожидания, и можно спокойно ронять хоть с крыши. Без прибамбасов, простая надежная рация. Диапазон от 136 до 174 мегагерц. Вам точно хватит. У пегасов и обычных пони работает прекрасно. У единорогов — если не пытаться таскать их магией. Там вокруг платы деревянная защита в полдюйма, но тестирование показало что сжечь их так всё равно шанс есть. С «небольшой вероятностью» как сказано. Я предпочёл бы не рисковать, мисс.

Надеюсь, выдержит и эквестрийских пони

— Сколько? — нервно спрашиваю я, инстинктивно потянувшись копытом к сумке.

— По сотне за штуку. Хороший товар.

Четыре сотни фунтов. Я чувствую укол вины. Это деньги Дилана, накопленные с его подработок. И кто знает, какие ещё траты могут срочно возникнуть.

— Беру, — говорю я. — Только с собой у меня денег нет.

Он глядит на меня молча, но явно думая нехорошее.

— Просто, придержите их, пожалуйста? Я попрошу кого-нибудь сегодня забрать. От вас можно позвонить? Я договорюсь.

Он тыкает большим пальцем в сторону телефона. Я снимаю трубку, прикладываю к уху твердый холодный пластик. Набираю Люси по памяти.

— Алло? — отвечает её мама, миссис Чалки, её веселый, звучный голос слышать неожиданно приятно.

Должно сработать — она, конечно же, тоже пони.

— Миссис Чалки, это Роуэн, мы с Люси подруги, — я специально говорю громко, чтобы человек меня слышал. — Мне очень нужно кое-о-чем вас попросить. В «Рациях Дарлингтона» у Скиннергейт для меня заказ. Не могли бы вы зайти к нам, взять у Дилана четыреста фунтов, и забрать заказ, заплатить этому милому человеку, и доставить заказ к карьеру Кокфилд? И ещё, в это время Дилан точно будет у себя в комнате, у него будут вопросы, но скажите чтобы оставался там — я свяжусь с ним по радио.

На другом конце пауза, слышно как шумит телевизор.

— Это довольно большая просьба, дорогая. До карьера не близко. У тебя всё хорошо? У тебя голос… напряженный.

— Это не для меня, это нужно для нас всех. Длинная история. Но это важно. Пожалуйста.

Я слышу её вздох. — Хорошо, дорогая. Ради её друзей что угодно. Дай запишу… — Короткая пауза, и она продолжает, — Старый карьер Кокфилд, говоришь? Затопленный который?

— Да. Оставьте коробку в старой весовой будке. Дверь там не запирается. Это безопасно.

— Сделаю. Но учти, буду там не раньше пяти тридцати. И в магазин смогу зайти только в четыре, может полпятого. Я не очень быстрая и мне по своим делам тоже надо, знаешь ли.

— Спасибо, миссис Чалки. Полпятого в магазине, хорошо, — повторяю я громче для человека, который явно слушает. — Большое вам спасибо.

Человек слушает, слегка нахмурившись. — В шпионов значит, играете? — Он вытягивает из коробок четыре одинаковых чёрных рации. Тяжелые, утилитарного вида, с толстыми обрезиненными антеннами и большими дисплеями. Корпус нескользящий, из рубчатого пластика с небольшими наплывами чтобы удобно было пристегивать к копыту. С тремя обрезиненными кнопками — большая «нажми и говори» сбоку, и две спереди, чтобы переключать канал. Человек выкладывает их в ряд на стойке и достает универсальный зарядник. — К ним две зарядных подставки, они бесплатно. И пауэрбанк. Не забудьте всё сначала зарядить.

Я киваю с вежливой улыбкой, ценя его щедрость.

Он упаковывает их в коробку. Снова смотрит на мои крылья.

— Добровольцы, значит? — говорит он всё тем же ровным тоном. — Всякое кругом происходит. Земля слухами полнится. Что бы вы ни делали, мисс, берегите себя. И всё же правила есть правила, если не придут до пяти, я закрываюсь, ясно?

Я коротко киваю, — Спасибо, мистер… — я не знаю его имени. Повинуясь внезапному импульсу, я заглядываю в него, как делала Эш Трейс, и теперь я знаю его имя — мистер Хaнсон. Вместе с именем у меня слабый, но разборчивый отпечаток его образа, впечатление о странствиях, о секретах, о солёном морском ветре; и что-то ещё, что-то любопытное. Оно ускользает, будто прячется от меня. Я не называю его по имени — он же не представлялся, будет неудобно, у него возникнут вопросы, откуда я знаю. Стоп… это что-то новое. Это из-за того что Пинки Пай окрасила собой мои крылья? Или я как-то сама научилась этому в бабушкиных воспоминаниях?

Или комбинация того и другого?

Я снова, как заевшая пластинка, говорю, — Спасибо… — затем нахожусь, — Спасибо вам. Зайдет земнопони с большой заколкой-луком в гриве. Её метка — пара одуванчиков, яркие на её свекольной шерстке. Миссис Чалки, с которой я говорила. А, и — что если я скоро продам вам их обратно, лишь чуть-чуть попользовавшись? Это возможно?

Он ворчит:

— Мы не делаем возвраты, но если будут в хорошем состоянии, что-то может и дам, — уже поворачиваясь к своей плате.

Я выхожу обратно в сырой Дарлингтонский воздух, колокольчик меня провожает.

Прежде чем уйти, с тревогой в груди, я снова делаю то, что Эш Трейс так часто делала, раз уж теперь я знаю, как смотреть в ту сторону. Теперь не мимолетный взгляд; я поворачиваюсь туда, глубоко заглядываю в него, боясь увидеть ничего, или ту самую малую, тусклую, бесполезную искру — и всё же надеясь увидеть эту странную штуку.

Я вижу. Нечто иное, не пустоту, но и и не искру. Это, конечно, не великолепное Эквестрийское сияние с бриллиантом души в центре. Но всё же больше чем ничего: это напоминает жемчужину, если бы жемчужины могли быть одновременно серебряными и бархатно-черными, и шли волнами как поверхность ночного пруда от дуновения ветра. Оно содержит его имя. Оно не желает быть увиденным, И я глубоко не уверена, что это вообще такое. Через несколько секунд я отворачиваюсь из вежливости.

Теперь к Эдвардсам.

До Синдер-Клоуз я лечу под аккомпанемент призрачных тикающих часов в голове. Мое предвидение — как глубокий спокойный бассейн, впереди никаких катастроф, я уверена что здесь всё кончится хорошо, но сердце в груди не успокаивается. Дом выглядит прежним, уютный коттедж, выступающий чуть дальше от дороги чем остальные дома улицы. Перед ним опрятный садик, но моими новыми чувствами я чувствую какой внутри воздух — как будто вытертый насквозь, тяжелый от запаха антисептика и угасающей надежды.

Я делаю несколько глубоких вдохов прежде чем постучать, мои крылья беспокойно трещат. В мгновенной панике, я перепроверяю зелья в сумке — всё ещё четыре флакона текучего фиолетового света. Как и должно быть.

Хелен Эдвардс открывает дверь. На её лице тень усталости, но её глаза расширяются когда видят меня.

— Роуэн, — выдыхает она, сквозь усталость пробивается робкая надежда.

Дом тих, но это напряженная тишина дежурного поста, не места отдыха. Здесь остро пахнет больницей, но пока не моргом. Из жилой комнаты плывет успокаивающая джазовая мелодия.

Пьер там, сидит в кресле, обернув ноги одеялом. Он не прикован к постели, но какой-то на вид непривычно хрупкий. Он похудел, и кажется, даже простой поворот головы дается ему с трудом. Он улыбается мне, но в глазах улыбки нет. — Смотрите, кого ветром принесло, — говорит он сухо и хрипло. — Пришла расквитаться за проигрыш в шахматы?

— Вроде того, — отвечаю я мягко. — Я нашла способ вас превратить, но отправить в Эквестрию сразу не получится, — спешно, запинаясь начинаю я. Перевожу взгляд с усталого но любопытного лица Пьера на встревоженное Хелен. — Вы должны довериться мне ещё один раз. Нам надо отправиться в уединённое место. Куда-то, где никого не будет.

Хелен недоверчиво хмурит брови, не понимая.

— Куда отправиться? Роуэн, он не в состоянии путешествовать. Куда ты его хочешь забрать?

— На старый карьер Кокфилд, — говорю я тихо и твердо. — Это первое. Там уже подготовлено.

Я же и правда подготовила, купив рации. Технически.

На карьер?! — повторяет она, неверяще повысив голос. — Это же мили ехать! Это же просто яма! Это…

Пьер кладет свою руку поверх её, прося Хелен помолчать. Глядит на меня неожиданно пристально. Я чувствую, какой он видит меня; чувствую как мое отчаяние отражается в нем; что он видит что мои тайны не навредят ему. — Хелен, — говорит он тихо. — Что мы теряем? Повторы по телевизору пропустим?’ Он хватает крепкую трость и медленно поднимает себя из кресла. — Давай, Роуэн. Показывай дорогу.

Поездка в их маленькой машине, серебряном «Форд Фокусе» чей тихий гибридный мотор отстаёт примерно на целый мир по мощи от магических сил, которые пришли в движение, проходит поначалу в напряжённом молчании. Я сижу сзади, мои крылья неловко сложены, они зудят, их раздражает железо вокруг. Запах — смесь страха, надежды и любопытства в маленьком салоне совершенно удушлив. Сияющие флаконы в сумке греют бок, как карманное солнце. Когда знакомые улицы Дарлингтона уступают место извилистым дорогам Графства Дэрхем, я начинаю объяснять.

Я напоминаю им самое основное об Эквестрии, о мире сплетенном из магии, столь могучей, что она несовместима с человеческой биологией. И затем говорю им об их выборе.

— Это полное превращение, — говорю я придав голосу больше уверенности, чем на самом деле чувствую. ‘Оно создает вам новое тело, тело пони, выкованное из Эквестрийской магии, целое и здоровое. Но оно также переплавляет и душу. Вы больше не будете людьми.

Хелен ведет, её костяшки белеют на руле.

— Мы станем как ты, ты это уже объясняла совсем недавно. Я помню.

— Нет, — говорю я мягко. — Вы станете не как я. Более… волшебными. Эквестрийские пони, они… по крайней мере вдвое крупнее меня. И их магия намного ярче. Вы можете, если решите, остаться на Земле, но вам придется научиться контролировать её, иначе само ваше присутствие будет опасно для людей. Или же вы можете эмигрировать, там придется ко многому привыкать — но там вам не придется ограничивать себя или прятаться. Мы готовы к любому выбору который вы сделаете.

Машина трясется по разбитой дороге к карьеру. Воздух здесь с привкусом сырого камня и ржавчины. Мы выходим: перед нами распахивается огромная пасть карьера, серая, безмолвная впадина. Я прошу Хелен оставить ключ в замке — один из наших человеческих друзей попозже заберет их «форд».

Здесь только старая весовая будка и скелет какого-то цеха, с приржавевшей в открытом состоянии дверью. Время полпятого, но просто на всякий случай я проверяю будку. Никого.

Здесь в этом пустом и совершенно открытом месте, я открываю сумку и показываю им зелья. Они светятся фиолетовым, ярко заметные на фоне серого дна карьера.

— Это превратит вас, — говорю я им, повторяя инструкции Твайлайт Спаркл, мой голос слегка резонирует в пустом пространстве. — Их нужно выпить добровольно. Зелье не работает на несогласных. Если… только если- вы почувствуете в себе сопротивление или подспудную неприязнь, тогда нужно будет принять второе. Это… не очень хорошо, но это подтолкнет вас на ту сторону с, так сказать, большей уверенностью.

Они смотрят на флаконы с кружащей жидкостью, ветер треплет полы их длинных плащей.

Пьер глядит на Хелен, тяжело опираясь на трость, его лицо освещено магическим светом. Тень болезни явственно отступает с его лица в волшебном сиянии.

— Начнем всё заново, — шепчет он Хелен, не мне. — Вместе.

— Вместе, — подтверждает она, в её голосе слезы, но в глазах ясная решимость.

Я протягиваю им по одному флакону. Спрашиваю, не надо ли второй, но оба они отказываются.

— Одного достаточно, — улыбается Пьер. Дрожащими руками они снимают пробки, запах летнего дождя и цветущего жасмина мгновенно перебивает сырой земляной дух карьера. Глядят друг на друга в последний раз, между ними проскакивает молчаливое обещание, и затем выпивают.

Стеклянные флаконы, уже пустые, падают в грязь. Мгновение ничего не происходит. Пьер и Хелен глядят друг на друга, затем на меня, с молчаливым вопросом в глазах. Затем они падают на серое каменное дно карьера, вместе, всё ещё держась, сцепившись за руки. Они теряют сознание ещё до того, как их тела касаются земли.

Я смотрю, и мое сердце бешено колотится о ребра. Мягкий пурпурный свет начинает исходить от их тел, разливаясь по земле вокруг как жидкий аметист. Воздух теплеет, и низкий гул заполняет огромное пустое пространство, звук тысячи колибри резонирует в моих зубах. Запах летнего дождя и жасмина усиливается, становится навязчивым.

Магия не церемонится с ними. Свет всё ярче, уже не мягкий, яростный, пульсирующий фиолетовый, свет отбрасывает на стены карьера отчетливые пляшущие тени. Их одежда растворяется — не сгорает — становиться жидкостью, серой, коричневой и белой, и исчезает в всепобеждающем фиолетовом. Их тела, лежащие в эпицентре свечения, начинают терять определенность формы. Силуэты мерцают и размываются, и кажется, начинают таять, как воск в пламени. Гул повышается до высокого, резонирующего визга. Я чувствую давление в воздухе, физическую силу, которая отталкивает меня на шаг назад.

Настоящее изменение начинается со звуком, который леденит меня до костей — мокрым рвущимся звуком, будто раздирают ткань, и стоном, который вырывается изо рта Пьера даже сквозь глубокий сон. Его человеческое тело словно перебирают по кусочкам. Я с ужасом смотрю как его конечности начинают вытягиваться и утолщаться, не вырастая постепенно, а вылепленные нетерпеливой силой. Спина удлиняется с неприятным треском, изгибаясь в лошадиный позвоночник. Череп меняется, пропорции плывут, лицо вытягивается, кости крошатся и тянутся, складываясь в новый, удлинённый нос.

Трансформация Хелен так же беспощадна. Её тело бьется в конвульсиях, крик не выходит из магического стазиса. Свет вокруг неё полыхает, её тело растягивают и скручивают руки невидимого гиганта. Я вижу как это больно, даже если она не может почувствовать во сне, как одно тело сминают, чтобы вылепить другое. Свет пульсирует в лихорадочном ритме человеческих сердец, ритм паники, протеста против неотвратимой волны изменений. Я почти чувствую их внутреннюю борьбу — ужас когда тебя растворяют, инстинктивное сопротивление против того что самую твою суть переписывают. На мгновение я пугаюсь, всё-таки, может одного зелья недостаточно. Затем пугаюсь ещё больше, представив что сделают два.

Свечение достигает максимальной интенсивности, мне приходится отвернуться — этими крыльями не закрыть глаза. Когда я гляжу снова, лепка завершена. Грубая реконструкция уступает место творчеству. То что было человеческой кожей, стало как расплавленный воск, и теперь быстро сменяется бархатистой шерстью. У Пьера цвета мокрой почвы после грозы, у Хелен теплого, нежного желто-коричневого. Гривы и хвосты выстреливают из них вспышкой цвета, струясь как шелковые водопады — блестяще-черные у Пьера, золотисто-каштановые у Хелен. Их пальцы сплавляются и твердеют, на них нарастает кератин, одевая их твердыми блестящими копытами которые мягко стукают о камень. И я вижу ещё один, небольшой пока, но растущий, вырост кератина — у Хелен на лбу.

Я ожидаю что у них проявятся метки. Но почему-то ни одной не вижу.

Гул стихает. Воздух холодеет. Всепоглощающий запах магии рассеивается, оставляя только сырой земляной дух карьера. На земле, там где упали двое людей, лежат двое пони. Красивых, настоящих пони, с целыми телами. Они глубоко, ритмично дышат, мирным здоровым сном.

Бесформенный комок черно-красного мяса лежит в небольшой лужице крови; видимо, раковая ткань, выдавленная из тела Пьера. Она чуть не корчится от магического поля. Выглядит ужасно.

Шотландские пони сказали мне что рак Пьера был знаком того, что его жизнь прожита до конца. Я пожимаю плечами. Могу только надеяться, что эти зелья дали им новую жизнь.

Я жду, затаив дыхание. Солнце уже заметно опустилось, его бледные лучи нагревают серый камень. Минуты растягиваются, сливаются в час. Я смотрю на них, молчаливым стражем этого забытого уголка мира.

Миссис Чалки, солидная, свекольного цвета земнопони присоединяется к нам, благополучно доставив мою покупку. Она такая маленькая по сравнению с Эдвардсами — но к ней можно подойти ближе и не бояться её тепла.

Я запоздало думаю, не сгорели ли рации в этом магическом шторме? Это было бы некстати, хотя Твайлайт Спаркл составила запасной план и для этого тоже.

Но сердце плана моё и только моё. Мне нужно снова взять поводья собственной жизни. В мои последние часы в Эквестрии, когда я попросила, выразив это практически этими словами, Твайлайт Спаркл кивнула и стала вести себя как дружественный консультант и советчик, а не как местный лидер, который знает лучше. План пока работает.

Миссис Чалки глядит на этих эквестрийских гигантов. У неё явно есть вопросы, но прежде чем она спросит что-то, я прошу её пока тихо подождать и посмотреть, просто составить мне компанию.

Хелен первая дергает ухом. Она испускает легкий вздох и шевелится. Её глаза распахиваются с трепетом ресниц, и это не знакомые мне карие глаза Хелен Эдвардс, Это большие, мягкие, серебристые глаза пони. Она моргает, волна замешательства проходит по её лицу. Поднимает переднюю ногу, глядит на свою желтоватую конечность с твердым темным копытом на конце как будто нога принадлежит не ей.

Она поворачивает голову и видит Пьера. Он тоже начинает шевелиться, Его новое тело — неизведанная территория, которую он только начинает исследовать. Он встает на трясущиеся ноги, его движения неловкие и нескоординированые. Он оглядывает себя, свою темную шерсть и крепкие, незнакомые конечности.

Затем они смотрят друг на друга.

Ни крика, ни паники. Первоначальное замешательство уходит, сменяясь пониманием начавшегося чуда. Хелен делает осторожный шаг, затем другой, её походка неуверенная но с каждым движением лучше. Пьер зеркально отражает её, его собственное удивление сменяется медленно ширящейся улыбкой. Звук вырывается из его рта — короткое радостное ржание

Он глядит на Хелен, по-настоящему глядит, и любовь в его глазах сияет ярче чем любая магия что я видела. Она подходит к нему, её шаги все уверенней и прижимается носом к его щеке. Боли нет. Тень смерти, так долго висевшая над ними, рассеялась; и под их кожей я ясно вижу уверенное, двойное свечение эквестрийского сияния. Того сияния, которое, как теперь знаю, плавит людей с расстояния трёх метров.

Я чувствую их радость и счастье; в них ни малейшего следа перенесенной боли.

И ещё, всё с той же ясностью я вижу, что они больше не люди. Чудовище о котором мы говорили с Твайлайт не было стерто или изгнано — их самая суть полностью переписана, хотя в этом не было особой необходимости.

Они стоят там, вместе, на дне карьера — две новые души под небом Англии.

Затем я увожу их обоих, и миссис Чалки тоже, прочь. Это недостаточно безопасное место чтобы оставаться тут на секунду дольше, чем необходимо. Они должны сделать выбор прежде чем мы приступим к следующей части плана; и я должна услышать этот выбор.

Я должна быть лучше, чем Эш Трейс. Должна думать, что делаю. Слышать тех, кто рядом со мной.

Это самое меньшее, с чего могу начать.