На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 15: Тень радости

Мне требуется секунда, чтобы понять, но затем...

— Стойте, нет! — Я взлетаю и бросаюсь к Твайлайт. Она даже отступает. — Нет, нет и нет! Никаких сделок с ними! Посмотрите, до чего они довели меня!

— До должности посла дипломатической миссии, которая определит судьбу целых видов и покончит с полувековым недоверием? — спрашивает она. По её большим фиолетовым глазам я вижу, что все эти слова — и мои, и свой ответ на них — она просчитала заранее.

— Мой город угрожает уничтожить чокнутый умирающий дед! И там, в той крепости — там не все люди плохие! Разве вы сами не видели? Я пошла на сделку, потому что не было выбора, теперь я как рыба на крючке, меня тащат, не спрашивая мнения, и сильно сомневаюсь что к плакату «Поздравляем, Роуэн!»
— Во-первых, сделка будет в любом случае. — начинает Твайлайт. — Во-вторых, Я собираюсь устранить угрозу. В-третьих…

Я прерываю её, всё ещё вися в воздухе перед лицом этой фиолетовой дылды — в её глазах мелькает испепеляющий гнев, но мне нужно, чтобы меня услышали. — Ты их не перехитришь. Я сейчас практически одна из них, видишь мои крылья? Я знаю как это работает — никогда не так, как запланировано! Слова ничего не стоят. Оно убило охранников, хотя моим условием было — не вредить! Весь мой город, до последнего пони и человека, в опасности!

Твайлайт отступает ещё на шаг назад затем вздыхает и ложится,

— Я помню про Дарлингтон, Эш. Я не прошу поверить, я объясняю, но ты перебиваешь и не слушаешь, это…
Звучит БАБАХ, и в облаке порохового дыма нас накрывает облако блестящих конфетти, осыпается с моих крыльев, оседает на полу, на столе, на нас. Пинки Пай гордо стоит, держа в копытах здоровенную дымящуюся пушку для вечеринок.

— Так! — щебечет она в напряженной тишине. — Вот теперь, когда мы осыпаны Конфетти Дружбы, мы можем нормально говорить! Нельзя вещать с таким супер-пупер-серьезным лицом когда ты вся к блестяшках! Это против правил!

Я гляжу на неё, розовая конфетти прилипла к моему носу. Твайлайт медленно моргает, тоже вся в радужных блёстках.

Твайлайт медленно, протяжно выдыхает, сдув несколько конфетти с лица. Зима в её глазах уходит, сменившись усталым терпением, на вкус как сажа.

— Спасибо, Пинки. Это было уместно. — она смотрит на меня, уже мягче. ‘Пожалуйста, Эш. Дай мне сказать. Два замечания. Затем можешь показать мне, где я не права.

Я мягко приземляюсь, слегка разметав бумажки на полу. Киваю, всё ещё дрожа. Да, хорошо, выслушаю. Я гостья в этом мире, в её мире.

Она указывает рогом в сторону чешуйчатой книги.

— Друг Эквестрии и её потенциальный сосед не может одобрять бессмысленное массовое убийство. Бездумная жестокость Истинных Людей уже обернулась для них потерей бесчисленных потенциальных возможностей для сделок и соглашений. Даже если чейнджлинги не ценят жизнь как таковую, на это им не всё равно. В моих моделях, их психопатия помогает им действовать в условиях Земли, но союзниками Истинных они быть не могут. Даже без учёта изменения я просто не могу смоделировать ситуацию, которая привела бы к тому, что чейнджлинги и Истинные Люди выступили бы на одной стороне искренне, а не в рамках ситуативного союза. Тем более это невозможно после того, что сделали вы с Пинки Пай.

Я киваю.

— Или они могут быть нейтральными.

— Вряд ли, — не соглашается Твайлайт. — В любом случае, я собираюсь об этом спросить.

— Так, — вздыхаю я, — А второе?

— Возможно, более важное. — она смотрит мне прямо в глаза. — В легендах Земли, Эш, когда ваш герой встречал их… задачей героя было найти слабость чудовища: брешь в броне, лазейку в договоре. Обмануть его, заточить, уничтожить. Это всегда было сражением — силы или хитрости. Ты видишь в них ловушку и полагаешь, что либо ты их переиграешь либо они тебя.

Я слегка киваю, но она молчит. Тишина повисает между нами.

Она глубоко вдыхает.

— Что если правильный вопрос не «Как тебя победить?», а «Что тебе нужно?», а, Роуэн? Люди в своих сказках почти никогда этого не спрашивали. Они сразу готовились к обману или прямому конфликту. Я не совершу этой ошибки. Чейнджлинги организовали всю эту цепь событий чтобы оказаться у нашей двери. Им явно от нас что-то нужно. И я намерена протянуть им копыто и прямо спросить, что. В ответ я ожидаю от них решения нашей общей проблемы, Истинных Людей. Не только дарлингтонской ячейки, но и всех оставшихся.

Её логика безупречна как клинок, я чувствую в ней правду. Вижу очертания её плана, чувствую как она уверена в нем — как будто гляжу в космическую пустоту, но при этом знаю, что каждая звезда и каждая планета пройдут как им предначертано; меня слегка успокаивает то, что на жизни людей ей тоже не наплевать.

То, что со мной случилось за эти дни — моя свежая рана, ещё не зажившая. Конфетти — тонкое покрывало над пропастью ужаса.

— Твайлайт, пожалуйста, послушай меня. Они не нуждаются в том, в чем нуждаемся мы, — умоляю я. — Мы живем слишком близко к ним. Я читала истории. Я чувствую холодную тень в своей душе — прямо сейчас. Это не про голод и не про безопасность. Это игра. Вселенская игра, где они устанавливают правила, они хозяева доски, они могут заменить пешку на грязную лужу, как только им это покажется забавным. Ты думаешь что договоришься, но только сыграешь роль, написанную для тебя. Они не сотрудничают, они используют. В то же время, даже среди Истинных Людей в той крепости, есть хорошие люди. Дэвид прямо сказал, что хотел бы следовать Песне. Там могут быть другие такие. Как же они? Те, кто просто хотят, чтобы шум прекратился? Твоя большая сделка будет включать пункт о них, или их спишут как нечто незначительное?

Твайлайт не теряет решимости. Она встречает мой бешеный взгляд спокойным своим. Как если бы она была намного старше меня. Вообще-то так и есть, но всё же.

— Для твоего страха есть реальные причины, Эш. Это важно. Я слышу тебя и не считаю твои слова глупостью. Но это Земля: реальность, где магия договоров играет с нами на равных условиях. Здесь, — она указывает в сторону библиотеки, на солнечный свет, струящийся из окон, на сам воздух, — они будут гостями. Эта вселенная на нашей стороне. Дружба здесь — не абстрактное понятие, а физический закон, такой же, как гравитация. Им можно манипулировать, соглашусь, но нельзя нарушить без последствий.

Она резко втягивает воздух ноздрями. Я не перебиваю, ведь обещала выслушать, и она продолжает:

— Силой дружбы мы сражались с Дискордом и одолели его. А он был настоящим богом, равным по могуществу Принцессам Селестии и Луне, способным переписать реальность щелчком когтей. Силой дружбы мы однажды вернем его и сделаем нашим союзником. А ещё, — Твайлайт подаётся ближе ко мне, — Эш, ты не учитываешь что им нужно пройти изменение, чтобы попасть к нам.

— Это может сделать их ещё хуже! — резко отвечаю я.

Твайлайт подходит и обнимает меня. Она мягкая и теплая, я чувствую медленное биение её сердца, от нее пахнет глубоким спокойным сном. Её эмоции ровные, её объятие успокаивает.

— Послушай, Эш. Я вижу как тебе больно. Я делю эту боль с тобой. Но моя уверенность — не от недооценки их. А от веры в тебя. Они не смогут просто так взять и войти. У них нет ключа. Они должны создать его. Для этого им нужна пони, Эквестрийской крови, закаленная жизнью на Земле, ведомая отчаянной самоотверженностью, ей нужно дать кусок их мира, чтобы она пронесла его с собой. Нужна ты. Это не игра скучающего бога. Это действия узника, пытающегося вскрыть дверь темницы. Ты не пешка. Ты их отмычка. И Пинки лично говорит что всё в порядке. Пожалуйста, дай нам попробовать.

— А если ты всё-таки окажешься неправа?

— Тогда война. — говорит она, сузив глаза. — Хотя я бы предпочла сразиться с Истинными Людьми — у меня к ним счет, как ты помнишь — в этом маловероятном случае мы сумеем дать им отпор.

— Ладно, — вздыхаю я. — Мне это всё ещё очень не нравится, но я согласна. Что требуется от меня?

Вопрос звучит одновременно как признание поражения и как обещание.

Лицо Твайлайт вновь становится деловым, роль стратега снова вышла на передний план. — Давай взглянем на твой контракт. Пункт E.’ Она подходит к столу и стучит по последнему пункту.

e. Посланник предоставит доклад об обнаруженном и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

— Тебе надо вернуться на Землю. Доклад совершенно необходим.

Сердце пропускает удар.

— Я могу вернуться?

— Конечно, — говорит Твайлайт с улыбкой. — Так, или иначе свою часть сделки ты выполнила. Ты имеешь право вернуться. Возьмёшь зелье, дашь мистеру и миссис Эдвардс выбрать свою судьбу. И будешь ждать сигнала из Эквестрии, что мы готовы. Ты снова встретишься с чейнджлингом в Шотландии. Затем ты отправишься на встречу с Истинными Людьми.

— И что я им скажу? — Спрашиваю я, неловко шелестя крыльями. — Что ты пошла договариваться с монстром чтобы их всех… что? Удалить?

— Ты скажешь им правду, или то что мы считаем правдой, — отвечает Твайлайт. — Ты доложишь им что Песнь — это реакция пони Земли на глобальную травму. Ты сообщишь, что Песнь нельзя выключить, как машину. И ты скажешь, что единственный способ им облегчить свои страдания это работать с источником травмы. Ты скажешь что высшие власти Эквестрии теперь знают об их положении и работают над решением.

Она глядит мне прямо в глаза.

— Твой доклад, Эш, будет нашим первым официальным посланием. Это будет предложение мира, приглашение к диалогу, в котором они отчаянно нуждаются. Когда они отклонят его, а они непременно отклонят его, мы приступим к удалению.

Её прерывает громкий плач Пинки Пай. Я в испуге поворачиваюсь к ней.

— Мы только познакомились и ты снова уходишь. Это так грустно! Ну нет, просто так я тебе уйти не позволю. Сначала вечеринка! Я обещала. Сидр, поцелуи, Флаттершай, Лира и сюрприз от твоей семьи!
Пинки Пай вдруг оказывается рядом со мной, материальная, пушистая и крайне решительная. Она обнимает меня поперек спины и утаскивает, оставив Твайлайт в луже конфетти.

— Нет времени для грустных прощаний, у нас пока-ты-тут-вечеринка! — провозглашает она в её голосе ни малейшего следа прежних невеселых тем. — Первый пункт — приготовления! Что значит — приготовься встретить вообще всех!’

Мы выходим на теплое послеполуденное солнце Понивилля. Через десять минут галопом, на который мне тоже приходится перейти, чтобы не отстать от Пинки, мы прибываем на вечеринку. Она уже в разгаре, на специальной площадке с краю города, под огромной яблоней. Я совершенно точно вижу ещё одну Пинки Пай, которая неспешно переходит от стола к столы. Её грива другой формы, цвета тусклее, но само её присутствие — это несомненно Пинки Пай, только другая.

Я сдерживаюсь от вопросов.

По ветвям развешаны фонарики, четыре стола ломятся от пирогов, тортов и бочек чего-то, что пахнет как сладкий, сдобренный специями яблочный сидр. Вокруг суетятся гигантские пони, их голоса мягко сливаются с с нежной музыкой оркестрика из трех земнопони со скрипками и концертиной.

Я чувствую себя слишком маленькой, но вопреки здравому смыслу слишком заметной, привлекающей внимание. Мои стрекозиные крылья — залеченные и яркие, и всё равно слишком чужие по сравнению с пегасьими. Я пытаюсь уложить их поплотнее, но они светятся, донося до меня сам дух праздника вокруг.

Пинки замечает, что мне неловко.

— Не думай о тревогах, маленькая Эш! Все пони тут супер-пупер рады тебя видеть! Ты же знаменитость! Пони с Земли приходят к нам часто, но не так уж часто — ты всё ещё большая новость!

Как по заказу, появляется мятно-зеленая единорожка с меткой в виде лиры, широко открытые глаза горят маниакальным любопытством, её запах — дикая мята, если бы мята была взрывчатой. Её растрепанная грива, светло-зеленая с широкими белыми прядями, чуть наползает на золотистые глаза.

— Это она? Это пони с Земли? О-о, Пинки правду говорила, какая милашка! Я — Лира Хартстрингс!’ Она наклоняется, изучая мои крылья. ‘Ого, насекомые крылья! Как невероятно любопытно! Они настоящие? Можно потрогать?

Я вспоминаю про кольцо. Достаю полоску серебра из сумки. — Лира, Инкрайт просил передать это вам. И нет, пожалуйста, не надо их трогать, им и так здорово досталось за эти два дня.

Лира сначала обижается, затем переводит взгляд на кольцо и восторженно выдыхает, её глаза загораются.

— Моё кольцо! Он нашел его! Я думала, оно навсегда пропало в архивах! — она берет его и короткой вспышкой магии надевает на свой рог, где оно начинает слегка светиться рубиновым. — О, спасибо, спасибо! Так, расскажи мне всё! На что похожи люди? Они добрые?

К счастью Пинки отвлекает её и даёт мне сбежать от неловкого разговора в гущу вечеринки.

Праздник идет, я успокаиваюсь. Я расслаблена, вне событий, купаюсь в ненавязчивой любви местных жителей. Судьбы мира подождут. Я здесь и сейчас, среди пони.

Я встречаю другую пони с Земли, которая говорит только по-французски, и Пинки Пай — другая Пинки Пай, с длинной прямой гривой и менее яркой шерстью — помогает мне с ней поговорить. Веритэ переехала в Эквестрию не от отчаяния, а чтобы учиться мастерству кондитера у Пинки. Она вскоре собирается домой.

Сидр сладок и крепок, поцелуй другой Пинки глубок и упоителен, и я обнаруживаю, что хочу ещё, хотя она оставляет после себя странное чувство прохлады. Смутные фантазии проплывают в голове, и она сидит рядом, и нагибает шею и целует меня снова и я теряюсь в этом странном холоде. Там где яркая Пинки полна веселья, эта — как пустая комната, оставленная гостями после веселого дня рождения; и так хочется заглянуть в комнату и поискать, что же они позабыли.

Она не говорит ничего после, просто уходит, оставив меня одну. Праздник продолжается.
Мысли о доме, об угрозах и немыслимых выборах до конца не покидают меня. На всякий случай я договариваюсь с дружелюбной, хотя и несколько жеманной белой единорожкой, что у Эдвардсов в Эквестрии будет учитель, которая покажет им как контролировать сияние.

Примерно в это время за сидром и песней к нам присоединяется Твайлайт: я вижу тень скорби в ней, но только тень. Куда ярче в ней сейчас сладкая апельсиновая радость с небольшой горькой ноткой — счастье быть в компании весёлых пони. Она пока что не подходит ко мне.

Через некоторое время Пинки — та, которая яркая — отводит меня в угол где чуть потише. Здесь на бревне в окружении стайки белочек, кроликов и одного благодушного медведя сидит средних лет нежно-желтая пегаска со струящейся гривой. Её запах — свежий дождь, весенние цветы и покой древнего леса.

— Флаттершай?’ — спрашиваю я мягко, чтобы не испугать её или её лесных друзей. Как и с Пинки Пай, я уже и без слов знаю её имя. Тот же эффект, хотя пронзительный блеск Пинки совсем не то же, что нежность Флаттершай которая пропитывает тебя как мягчайший дождь, под которым даже не понимаешь что вымокла до костей.

Она поднимает взгляд, её бирюзовые глаза, слегка необычной формы, медленно моргают. — О. Эм-м, да. Это я.

Я достаю сгусток синего света, который дал мне Инкрайт.

— Мне было сказано передать это тебе.

Она глядит — не на меня, на то, что я держу перед собой. Я ощущаю вкус её глубокой печали ещё до того, как вижу печально в её глазах. Она протягивает копыто. — Ох, бедняжка, — шепчет она. — Заблудился. Наверное, так напуган.

Свет слегка пульсирует в ответ. Флаттершай переводит взгляд на меня и мягко говорит:
— Это блуждающий огонек. Болотный дух с Земли. Очень редкий, охраняемый вид.

Енот подносит ей стеклянную банку. Флаттершай осторожно опускает духа в нее, где он повисает по центру, мерцая как звезда.

— Я найду ему безопасное место чтобы восстановиться. Спасибо что принесла его мне.

Я киваю, прощаюсь и ухожу. Я чувствую что это — ещё одна из множества историй, где я эпизодический персонаж.

Когда солнце начинает клониться к горизонту, а небо наливается оранжевым и фиолетовым, Пинки Пай — та, что поярче — прискакивает ко мне с запечатанным конвертом во рту.

— Спецдоставка! — провозглашает она, положив конверт к моим копытам.

Я гляжу на него. Почерк знакомый, аккуратные, с легким наклоном буквы. Мамин. — Как…?

— Пони-почта имеет особый приоритет для писем «Моя-Новая-Подруга-Скоро-Уходит-Ей-Нужны-Обнимашки-Из-Дома»! — объясняет Пинки, как будто это самая обычная вещь на свете. — Не так быстро как телепортация, но почти так же близко!

Дрожащими копытами разламываю печать. Запах кофе и дома ударяет в нос.

Моя дорогая Роуэн,

Надеюсь у тебя всё хорошо. Незнакомая нам пони была так добра, что согласилась передать это письмо. Она врезалась в стену, влетая, и оставила на память пару серых перьев которые я подобрала, но к сожалению не смогу передать. Не представляю как она нашла нас, но чудо есть чудо.

Мы скучаем по тебе так что не передать словами. Дилан всё время смотрит в небо, и папа сам не свой — заходит в твою комнату и возвращается расстроенным. Пол говорит передать тебе что он кажется снова в отношениях, но очень, очень по тебе скучает. Хэйз клянется найти и вернуть тебя, если сама не вернешься вовремя.

Звонила миссис Эдвардс. Она всё ещё надеется. Что бы ты там не делала, Роуэн, я знаю — ты храбрая и хорошая. Я очень тобой горжусь.

Не бойся за нас. Мы в безопасности. Просто возвращайся как только сможешь. Твои крылья может быть и изменились — но ты всё та же храбрая кобылка.

Люблю тебя,
Мама

Слезы размывают чернила. Из-за них ничего не вижу. Я очень аккуратно и медленно складываю письмо, кладу его в сумку.

Вечеринка постепенно стихает. Твайлайт подходит ко мне левитируя за собой четыре светящихся флакона.

— Ты готова? — спрашивает она мягко.

— Нет ещё! — говорит Пинки Пай и — ...пока ещё нет, —подтверждает другая Пинки тише, стоя рядом с ней. Где-то в процессе вечеринки меня предупредили — не спрашивать.

Поворачиваюсь к ним и спрашиваю со вспышкой холодного страха:

— Мы… что-то забыли? :

Неяркая Пинки, та, что целовала меня, отвечает. Кажется, это первые её слова, не считая перевода — и голос её тих и ровен, так что мне приходится повернуть уши чтобы расслышать:

— Сначала тебе нужно встретиться с родственницей. Это пони, которая не трудится в саду Принцессы Селестии, но у неё всё же есть что тебе рассказать.

Тихая Пинки улыбается, и в её запахе я чувствую — не холод, но глубокое отсутствие тепла, которое почему-то притягивает.

Первый мой шаг медленный и с усилием воли, как будто в тревожном и вязком сне. Минуту спустя нездешний холод отступает или просто становится привычен, но яркая Пинки остаётся позади, и в надвигающуюся ночь в компании с неяркой Пинки мы уходим вдвоем.

Глава 16: Каменная слеза

Шерсть Пинки как будто впитывает лунный свет ранней ночи. Её движения плавные и уверенные. Здесь уже не слышно запаха яблок и праздничного сидра; воздух холоднее, пахнет сырым камнем, цветами и влажной травой, для которой я не знаю названия.

Пинки молчит, я тоже не нарушаю тишину. Я просто иду за ней, не зная куда. Вдвоем мы покидаем Понивилль и входим в рощу плакучих ив, чьи ветви занавесью укрывают это место от мира.
В центре рощи, на низком постаменте из полированного гранита стоит статуя.

Это мраморное изваяние единорожки. В натуральную величину по местным стандартам — так что даже на расстоянии она выглядит внушительно. Скульптор был настоящим мастером; каждая её линия выведена идеально. Волнистая, свободно падающая грива и хвост всё ещё несут следы малахитовой зеленой краски поверх белого камня. Она изображена в момент глубокого поклона — но склонено только тело. Её передние ноги согнуты, а голова и шея выгнуты вверх к небу. Уши полуопущены, выражая робость и надежду. Её задние ноги, тоже подогнутые, слегка расставлены, как если бы она только-только наклонилась и ещё не нашла равновесие. Одинокая слезинка высечена на щеке, с таким искусством, что удерживает лунный свет и блестит в нем. Метка на бедре — галактика, нарисованная мазками серого.

Почерневшая серебряная табличка прикручена к постаменту. Алфавит эквестрийский, но даже не зная слов, я могу предполагать. Волосы у меня на шее встают дыбом.

Тихая Пинки встает перед статуей. Её низкий и приглушенный голос сливается с ветром в ветвях.

— Её имя — Эш Трейс. Она — мать твоей матери. Я перенесла её сюда из сада Селестии, чтобы вы двое могли поговорить. Я уверена, вам многое нужно обсудить. Мне надо вернуть её до рассвета, иначе Селестия будет недовольна.

— Я её… внучка? — шепчу я, не в силах уложить это в голове. Этого не может быть, я знаю, где живут все мои родичи, но… — Нет, невозможно, они… — мысли путаются, я тону в странной растерянности. — Я всегда считала, что они уехали в Штаты в начале нулевых…

Мои слова пусты, их звук утрачивает смысл, едва сорвавшись с моих губ. Я была уверена что знаю историю моей семьи, но… я никогда не задумывалась, но теперь вспоминаю столько странного. Я хоть когда-нибудь получала письмо от них? Открытки на день рождения — да, но никогда ни одной фотографии. Звонки? Нет, только сообщения через родителей. Как жаль, что я раньше об этом не задумывалась… что-то во мне старается заверить, что я точно раньше встречала их, но я не помню — ни строчки, ни картинки, ни слова в телефоне. Ощущение как будто я зашла в темную комнату и обнаружила, что вместо пола растянута черная бумага и он прорывается и…

Инстинктивно, я повисаю на своих радужно-алых крыльях, цвет в их паутине пульсирует быстро, в ритме сердца, захваченного ужасом открытия. Почему я не могу вспомнить? Если ли что вспоминать?
Я подлетаю ближе к статуе, моё копыто как бы само по себе протягивается чтобы коснуться холодного гладкого мрамора передней ноги. Это просто камень, твердый и безжизненный.

— Что происходит, Пинки? Как я могу говорить с… с ней? Это же статуя.

Пинки Пай достает из гривы осколок обсидиана, такой же гладкий и плоский как грива. Невероятно тонкий, его лезвие как будто из чистой тьмы, способное разрезать сам лунный свет — и остатки закатного заодно.
— Чтобы избежать ошибок прошлого, тебе надо узнать о них. Продолжай прикасаться, нажми сильнее.

Я медлю, дрожь ужаса проходит сквозь меня. Пинки Пай повторяет, более резко:

— Давай, Эш. У меня кончается терпение.

Дрожа, я опускаюсь на пьедестал, и протягиваю копыто вверх, касаясь бока статуи.

Тихая Пинки движется с завораживающей, жутковатой грацией. Обсидиановый осколок плотно держится на её копыте, как будто копыто это рукоять ножа, совершенно не мешая ей ходить.

— Будет больно, — невнятно шепчет она, и проводит лезвием между моим копытом и камнем. Там нет зазора, я чувствую касание камня, я нажимаю, как мне сказали, но черный клинок проходит сверху и выходит снизу, я пытаюсь с испуганным криком отшатнуться от статуи, но Пинки уже прячет осколок обратно в гриву.

И не могу. Моё копыто побелело на конце. Онемело, по ноге расползается тупая пульсирующая боль, и чем сильнее я тяну, тем больше чувствую как сливаюсь со статуей.

— Не сопротивляйся, Эш. — говорит Пинки. ‘Нажимай, а не тяни, иначе будет больнее, а толку меньше.

Она облизывает губы, глядя на меня сузившимися глазами. Она не пытается освободить меня или как-то облегчить мою боль. Я как будто в кошмаре, между сном и реальностью, всё вокруг такое резкое, я чувствую свой страх и холодный пот, но я не могу проснуться и боль такая настоящая…

Со вдохом, скорее случайным, ведомая страхом который пересиливает другой страх, я толкаю, а не тяну. Я вижу как белое онемение стремительно распространяется по ноге которая явственно утопает внутри мраморной фигуры и…

_________________________________________________________________________

Меня зовут Эш Трэйс, и первое что вы должны понимать, это насколько неправильно мне было ощущать себя человеком. Конечности казались слишком длинными, суставы — непривычными. Чувства были бледной тенью настоящих, правильных; запахи слабыми, звуки глухими, а поток магии, соединяющий всё — от маленькой травинки до высокой звезды, его просто не было, только ватное молчание.

Физически мы всё ещё оставались пони, не подумайте неправильно, но Хром Вейл уверяла нас, месяц за месяцем за месяцем, что окружающие люди не смогут ни увидеть, ни услышать, ни определить по вкусу или запаху, что скрывается за иллюзией. К сожалению, платой за то чтобы её иллюзия была по-настоящему эффективной, было то, что её приходилось носить постоянно, не снимая. Примерно таким же заклинанием её коллега, молчаливый единорог по имени Резонант Вард, защищал нас от высокочастотных излучений Земли.

Заклинания медленно тратили магию, которую нам нечем было восстановить — конечно, наши собственные души вырабатывали некоторое количество магии, и у нас было взято с собой несколько дюжин наполненных до предела кристаллов, но чтобы поддерживать и иллюзию, и защиту, нам требовалось больше магии, чем мы производили. В этой серой мёртвой вселенной царил закон неизбежного всеобщего распада, наша магия билась в неравной схватке против энтропии. В ней не было магии, а в людях почти не было сияния. Почти — поскольку приблизительно в одном из пяти всё же мерцала тусклая искра, мечущаяся между мозгом и сердцем. Это внушало мне робкую надежду.

В год, по земному летоисчислению тысяча девятьсот восемьдесят пятый, через год после начала нашей тайной экспедиции, мы переехали в страну в северном полушарии, которая проповедовала дружбу — на словах и в пропаганде, хотя на деле было не совсем так. Это незначительно, но всё же ускорило естественную регенерацию нашей магии. Всё ещё недостаточно чтобы компенсировать расход, но выиграло нам немного времени. Мы переехали в теплую часть страны, чтобы Пристин Глоу не страдала от суровых зим. Бедняжка не была создана для этого климата.

Как и никто из нас. Мы полагали что хорошо подготовились. Мы собрали данные. Мы нашли инструктора: Стилл Брефа, холодного и прекрасного пегаса, который учил нас особой медитации чтобы сдерживать наше сияния. Никто из нас не хотел чтобы мы сжигали людей, просто стоя за три ярда от них.
Пристин Глоу присоединилась к нам только потому что была особой пони начальника экспедиции. Она была милой — но слабо подготовленной.

И вот, мы оказались здесь, в месте, которое называют Землей. Мы представляли собой небольшую группу знатной Эквестрийской молодежи. Наш маг, Арджент Комет, открыл новый способ путешествия между реальностями. Он установил что Земля — центр множественных пересечений, мир особенный тем, что соединен с бесчисленным множеством других тонкими серыми нитями возможностей — перекресток миров, с которого можно попасть почти во всю мультивселенную, не только к нашим соседям. Он настоял, что мы должны исследовать её первыми: тайно, пока другие не раскрыли его способ и не украли славу первопроходцев. Мы будем далеко не первыми пони на Земле, но через неё мы сможем пройти по другим путям, по тем, о которых до его открытия пони даже не знали, поскольку те нити были слишком тонки.

Он был неправ. Или, точнее, наполовину прав. Пути существовали, но все они вели в одну сторону. Его способ позволял спуститься из нашей реальности в это… немагическое болото, но мы не могли подняться назад. Как плыть вверх против сильного течения в стремнине. Мы оказались в ловушке, мы были обречены остаток жизни жить среди людей, пока держится заклинание Хром Вейл, а затем — погибнуть или притворяться экзотическими животными где-нибудь в Австралии. Как провидец экспедиции, я видела и такое возможное будущее. Быть провидцем из рода Эш значит видеть надвигающийся рок — это наш наследственный дар.

Поэтому мы всегда предсказываем и предупреждаем, но решения предоставляем принимать другим.
Домой было не вернуться. Другие способы перехода требовали громоздких машин и специально обученных пони, но мы решили идти налегке, воображая приятную прогулку по незнакомым реальностям. Это не предполагалось долгой экспедицией. Мы были молоды, отважны, и считали что у нас вся жизнь впереди, а значит ничего плохого не случится.

Наш лидер, Сильвер Плейт, был в ярости из-за того что случилось с экспедицией. Для него люди были скорее не существами, которых можно понять, и с которыми можно подружиться, а чем-то вроде заразной болезни.

— Они — не настоящие,’ говорил он и его голос сочился презрением. ‘Немногим лучше паразитов, которые пожирают своего носителя, не понимая что убивают источник существования. Их жизнь бессмысленна. В них нет сияния. Они пусты внутри, и когда их тела ломаются, не остается ничего.

В Эквестрии подобные мысли считается приличным держать при себе. Но здесь и сейчас, после месяцев в чужой пустой реальности он уже не стеснялся.

Многие из нас не соглашались. Я слышала, как человеческая мать поет колыбельную своему ребёнку, мелодию самоотверженной любви, которая сам по себе волшебство. Я видела их искусство, их истории, отчаянные и порой прекрасные попытки найти в этом лишенном внутренней красоты мире смысл. Многие в нашей экспедиции понимали меня. Но были и те, кто был в ужасе от человеческих деяний. Они наблюдали чадящую промышленность, каждодневное насилие, глубоко укоренившийся страх, который заставлял людей накапливать горы оружия.

Они искали выхода. В отчаянии, решив пойти на крайний риск, они попросили меня поискать моим видением событие, которое даст большой выплеск энергии; мощное извержение вулкана или удар метеорита. Это не моя специальность, но я кивнула, и с того момента постоянно пыталась.

В ноябре тысяча девятьсот восемьдесят пятого года мне удалось. Я увидела. Я — провидица из рода Эш; это мой дар и моё проклятие. Я видела упавшую звезду: искусственное солнце, которое взорвется, дохнув испепеляющим огнем, отравляя почву на целые поколения. Я видела точную дату: Двадцать шестое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого. Я видела расстояние — менее чем в трехстах милях к северо-западу от того места, где мы жили.

Я рассказала о своём видении Сильвер Плейту. Он слушал с непроницаемым лицом. Когда я закончила, он усмехнулся. ‘Это человеческая катастрофа. Пусть они задыхаются в чаде своих амбиций. Для нас это ничего не меняет.’

Но это всё меняло для Арджент Комета. Его глаза, обычно сиявшие любопытством ученого, загорелись маниакальным огнем. ‘Упавшая звезда,’ повторил он, почтительным шепотом, потирая щеку копытом. ‘Это не катастрофа, Эш, это возможность. Безграничная энергия первозданного творения. Выход энергии будет колоссальным. Более чем достаточным чтобы перезарядить кристаллы. Возможно, достаточным чтобы пробить портал домой!’

Его возбуждение меня пугало. Жизни, которые будут потеряны в катастрофе для него были несущественной деталью. Для Сильвер Плейта же это было приятным зрелищем, заслуженным наказанием для тех, кого он ненавидел. Я пыталась спорить, привлечь внимание к тому что пострадают невинные люди, но меня не слушали.

Для Сильвер Плейта, а возможно и для Арджент Комета, невинных людей не существовало. Они были скверной от рождения.

В следующие месяцы, пока мы уточняли детали, я рассказала о своем видении человеку, с которым дружила по переписке, и она послушала меня, написала в советскую газету, но я продолжала видеть что катастрофа приближается. Всё в та же дату. Человеческая гордыня, предательство идеалов, равнодушие ко всему кроме личного успеха — то, против чего эта страна когда-то боролась — неуклонно вели к ужасным последствиям.

Итак, мы покинули выбранный нами изначально город. Наш путь лежал на триста миль на северо-запад, в Припять, растущий город молодых людей, что были полны мечтаний и снов о чём-то большем. Мы выдавали себя за метеорологов, архивистов и геологов. Для некоторых это совпадало с нашими Метками. Те, у кого лучше остальных получалось контролировать сияние, стали учителями и лекторами — Припять в них отчаянно нуждалась.

Пони заставляли меня возвращаться к видению снова и снова. Но Арджент Комета волновали не жертвы, а физика взрыва. Он требовал деталей, которые я не могла определить — длину волн, период полураспада яда, продолжительность взрыва. Он призывал схемы из мерцающего света в воздухе нашей комнаты для тайных собраний, уравнения извивались как серебряные змеи, когда он пытался рассчитать выход энергии.

После недель одержимой работы он сдался.

— Слишком размазано, — я так ясно помню разочарование в его голосе. —Да, энергия огромна, но большая часть — химический пожар, только малая часть атомная. Даже её нам хватило бы, но это волна, не луч. Она пройдет сквозь нас, мы не сможем её поймать. Это как наполнять флакон из цунами. Сила есть, но неукротимая. Не получится.’

Была поздняя ночь двадцать пятого апреля, незадолго до полуночи. Мы собрались на бетонном складе на дальней окраине Припяти. В воздухе висело напряженное молчаливое ожидание, как перед бурей. Мы знали, что до критической точки остаются минуты, и это не помогало — ужасная катастрофа произойдет, и без всякой пользы. Сильвер Плейт бегал вперед-назад, его бессильная ярость витала в воздухе. Мы всё ещё собирались попробовать, уже зная, что не получится. Я предложила хотя бы попытаться преобразовать как можно больше энергии взрыва в магию, чтобы свести разрушения к минимуму. Так мы хоть чем-то поможем людям, если не себе. Пони согласились — это даст нам больше энергии. Но это также означало что мы должны будем находиться как можно ближе к эпицентру.

Затем в комнате похолодало. Существо не пришло; оно соткалось из пустоты. Темнота в углу, непроницаемая для слабого света наших кристаллов, вдруг стала немного гуще и обрела форму — туманную, переменчивую пародию на пони.

Голос холодил сильнее, чем зимний мороз.

— Вы ищете ключ, но пламя которого вы ждете лишь расплавит замок. Я могу укротить пламя — надолго, достаточно, чтобы вы получили желанный портал.

Сильвер Плейт остановился, его презрительное выражение сменилось алчным.

— Какое… интересное предложение. Чего ты хочешь, тень?

Существо обратило пустые глаза к Арджент Комету.

— Ваш маг прав.

Оно следило за нами, или увидело сведения о нас сейчас в нашем сиянии?

— Энергия — это волна, а не луч, сила без направления. — существо надолго замолчало, молчание тянулось. — Я могу её направить. Я сотку плетение из жизней обитателей этого мира, людей — из их жизней, из их потенциала, из горя и радости. Всё равно после взрыва эта сила пропадет зря. Энергия не накроет вас волной; я направлю её через моё плетение, идеально сфокусирую: в иглу, достаточно тонкую, чтобы пронзить завесу между мирами.

Я содрогнулась от чистого ужаса. Плести заклинание из жизней? Что это вообще значит?

— А цена? — нетерпеливо повторил Сильвер Плейт.

Форма чейнджлинга пошла волной, похожей на смех.

— Считайте это подарком. Последствия вашего деяния достаточно выгодны для моего народа.
Вопрос повис в воздухе как крючок с наживкой. Я видела как варианты мелькают в моем видении, все темные, неопределенные, искаженные этим существом. Я видела страдания, растерянность, стремительно меняющийся мир, но как именно — от меня было скрыто. Что-то ужасное, но совершенно непонятное.

Поэтому я спросила прямо.

— Это принесёт людям страдание?

— Да, — немедленно ответило существо. — Но в конечном итоге этот мир станет лучше.

Для меня этого было недостаточно. Я шагнула вперед, как и многие из нас, но Сильвер Плейт не раздумывал. Он не стал ждать, что мы скажем. Он взглянул на существо с мрачной улыбкой.

— Они не настоящие; их страдания — ничто. Я принимаю твое предложение, тень.

— Сделка заключена.

И в тот же миг все будущие в моем видении сменились одним деревом последствий; больше сделать ничего было нельзя, только ждать последствий, сделка уже состоялась и события пришли в движение.
Мы галопом пробежали несколько миль от города до места будущей катастрофы. Чейнджлинг одеялом клубящейся темноты тянулся над нашими головами, прикрывая нас от лишних взоров.

Мы приготовились: ради этого впервые за эти годы Хром Вейл сняла нашу маскировку. Арджент Комет начертил магический круг и мы встали внутрь, готовясь бежать из мёртвой реальности.

Чейнджлинг протянул теневую конечность в сторону Припяти. Город спал, не зная о надвигающейся беде. И я увидела. Мы все это видели. Нити света, тысячи, по одной от каждого человека. Я видела как существо плетёт из них: из надежды на завтрашний день, из любви мужа к жене, из детской мечты о щенке, из гордости инженера за свою работу. Это не было насилием; это было нечто хуже. Существо не забирало сами их жизни — только всё, что было значимо для них, движущий мотив каждой жизни в городе. Оно собрало эти нити, и начало плести.

Плетение формировалось в воздухе над нами, кружево из страстей и желаний. Оно пульсировало мягким украденным светом, гудело молчаливым хором чужих голосов. Это было самое прекрасное и жуткое что я когда-либо видела.

В час и двадцать минут ночи, за минуты до взрыва, мы подняли наш барьер — или скорее завесу, изогнутую внутрь, не купол, только его часть. Она сформировалась в небе, прозрачная, едва видимая в ночи. Мы разместили завесу вокруг эпицентра, чтобы сдержать взрыв, превратить его в магию, как я предлагала. Самое обычное, известное каждому путешественнику заклинание простого преобразования, ужасно неэффективное, но сейчас создаваемое множеством единорогов сразу. Нам нужно было взять столько, сколько возможно. В этот круг встали все, кроме одного.

У Резонант Вард была отдельная задача. Он разряжал запас своей магии в пространство прямо вокруг нас. Его магия формировала над нами и вокруг укрытие. Серебристый светящийся купол, защиту от физической смерти, невидимого огня, который сжег бы человека мгновенно. Но на самой вершине, над нашими головами, оставался просвет, окно — через которое мы накачивали большой купол в небе. Мы до какой-то степени устойчивы к радиации, но в такой момент, так близко от взрыва не выдержало бы ни одно живое существо.

В час и двадцать три минуты это случилось, меньше чем за удар сердца. Бесшумная вспышка, и бетонное здание подпрыгнуло. Столб бело-голубого света вырвался в ночное небо, выбрасывая обломки огромной бетонной крыши на сотни ярдов вверх и по сторонам; пылающее копье чистой энергии разорвало облака, и наш жалкий щит тоже разбился, не выдержав, вырвав из нас крик боли — но несколько секунд он продержался, замедлив и частично отразив частицы яда; и отдав нам больше магии, чем мы в него вложили.

Щит пробило не пламя, а то, чего люди не видели — чистая, бесформенная энергия первозданного творения.
Вязь чейнджлинга полыхнула неоново-зеленым сиянием, встретив волну энергии, и вдобавок серебряный луч Арджент Комета , остальные присоединились, отдавая свою магию чтобы подтолкнуть невозможное. Голоса в плетении теперь кричали, крещендо боли проносилось сквозь наш разум.

Ответный луч энергии ворвался в окно нашего убежища и Арджент быстрым движением рога отразил его вниз под острым углом. Раздался громовой удар, чуть не разорвав нам барабанные перепонки, и на пустом пространстве в дюжине ярдов открылся разрыв, крутящийся вихрь невозможных цветов, и сквозь него я увидела мерцание родных звезд.

— Готово! — триумфально воскликнул Сильвер Плейт. Он, и немногие оставшиеся его последователи, включая Пристин Глоу, галопом промчались к разлому сквозь барьер Резонант Варда, растворившись в неверном свете. Несколько моих друзей последовали за ними.

Арджент Комет не был среди них. Его трясло. — Что мы натворили? — воскликнул он, глядя не на портал, а на матрицу, которая пульсировала болезненным зеленым. — Энергия… она не просто проходит. Она… резонирует. Это плетение… оно усиливает, идет обратная связь…

Чейнджлинг соткался из вихря теней, в его голосе шипело удовлетворение.

— Творение совершено и действует. Цена уплачена.

И тогда я увидела это, первые дымящиеся угли в реальности, которые вскоре станут бушующим пламенем в предвидении. Настоящее и будущее смещались и перемешивались. Я не могла отличить то, что происходит, от того что случится через несколько часов, но масштаб этого — того что происходит или сейчас произойдет, был грандиозен.

Зеленый свет плетения не просто уходил в портал. Он расходился наружу, волнами разбегался по Земле, распространяясь от одного человека к другому со скоростью мысли, усиленный разрывом, что мы создали, создавая другие мелкие разрывы в ткани реальности, и чем дальше тем сильнее. Я видела как в людях вспыхивают искры, как в них загорается огонь, смешанный с сутью Эквестрии.

Я немедленно поделилась видением с остальными, и они застыли, пораженные пониманием того что происходит.

Портал начал мерцать, цвета поплыли. Чейнджлинг повернул пустые глаза на нас, на тех многих, кто остался.

— Врата не будут открыты вечно. Решайте.

Хром Вейл, побледнев от ужаса, потрясла головой.

— Я не вернусь домой запятнанной подобным деянием.

Прекрасная белоснежная единорожка развернулась и побежала, не к порталу, а назад, в отравленный мир. В краткой вспышке предвидения я увидела что она не переживет того, что будет дальше. Она погибнет спустя четыре месяца. Она будет умирать двое суток; одна, истекая кровью под бетонным завалом. Её бессмертная душа останется плыть в пустом воздухе Земли, вместе с очень многими, кто вскоре к ней присоединиться.

Временами я думаю, почему я тогда не окликнула её, не попыталась спасти от жестокой судьбы — видимо, какая-то часть меня считала, что она заслужила это. Что мы все заслужили страдания за те бесчисленные трагедии которые принесли.

Я посмотрела на портал в мой дом, к которому стремилась каждой частицей души. Затем на зеленую волну расходящуюся по планете, которую видела внутренним зрением. Я видела замешательство, страх. Как разрушаются семьи. Я видела будущую войну.

В момент невыносимой вины я сделала выбор. Я не вернусь. Только не так. Моё место теперь здесь, в мире, который мы разрушили. Мне долженствует понять, хотя бы попытаться помочь людям.
Я повернулась к Арджент Комету: он почти оцепенел от нерешительности. В его глазах горела всё та же тоскливая жажда вернуться домой, но дышал он тяжело. На него наконец обрушилось осознание содеянного, но было слишком поздно что-либо менять. По крайней мере, кажется мне, именно это он чувствовал, неуверенно опуская копыто через портал.

Без предупреждения портал захлопнулся, отсёкши это копыто и оставив нас в неверном голубом свете пылающего здания, с молчаливой тенью довольного чудовища. Крики боли Арджента были единственным что нарушало тишину. Затем пони подошли к нему и позаботились о его ране.

На земле осталось еще несколько пони из экспедиции — большая её часть, на самом деле. По Сильвер Плейту мы не скучали.

Несколько дней остатки экспедиции приходили в себя, оставаясь под защитой Резонант Варда. Многие тяжело заболели, несмотря на защиту, и я в том числе, но мы выжили. Мы помогали эвакуировать людей с зараженной земли, когда человеческие правительства были парализованы первыми последствиями Волны. Мы тогда ещё держались вместе, мы ещё были командой после всех этих лет.

Но вскоре мы с Арджентом покинули их, поскольку на нас груз вины был больше чем на других. К тому же, потеряв часть ноги, он постоянно нуждался в помощи. Вместе мы отправились на запад, как можно дальше от яда. Мы прятались, наблюдали, мы меняли имена. От последовавшей войны было не скрыться, но благодаря моему дару мы путешествовали по наименее затронутым ею местам. Когда наступил мир, мы стали мужем и женой, сначала фактически, потом, однажды, по-настоящему.

Я пыталась забыть, но как? Каждый пони, которого мы встречаем, то, какие они маленькие и хрупкие, напоминает нам о нашей ошибке. Мы скрыли наше прошлое, накидали сверху слоев полуправды, надеясь, что правда умрёт с нами. За эти годы мы разобрались и смогли научить других, как создавать порталы в Эквестрию — слабые, требующие особого положения светил, чтобы работать, и моё предвидение тут помогало. К счастью, оно работало тем лучше, чем больше пони становилось в мире. Их было больше чем в Эквестрии. С непредставимо слабым и ровным сиянием, но по числу новых бессмертных душ — в тысячи раз больше.

В конце тысячелетия, родив и отдав этому миру жеребят зачатых от единственного, кто понимал меня и делил со мною наш груз, я решила вернуться в Эквестрию, чтобы покаяться и предстать перед правосудием Селестии.

Её приговором была не казнь, но иное наказание. Я не мертва в этом камне — я медленно жду, когда мир будет готов узнать правду, когда наша ошибка сможет быть прощена. В день суда это показалось мне наилучшим решением. Но всё же, теперь я молю — я хочу помогать, делать что-то, что угодно, чтобы исправить свою ошибку. Если бы я могла написать письмо Селестии, или сказать хоть…

_________________________________________________________________________

Я снова Роуэн Эшворт. Давление на моё копыто усиливается, меня выталкивает и с противным хрустом я освобождаюсь.

Мир снова обретает чёткость. Я лежу на гранитном пьедестале, моё переднее копыто в воздухе, оно пульсирует фантомной болью, я дрожу всем телом. Тихая Пинки стоит рядом со мной, выражение её лица нечитаемо в лунном свете.

Статуя Эш Трейс снова просто статуя.

— Теперь ты знаешь, — произносит тихая Пинки сухим, древним, пустым голосом, — Теперь ты знаешь лучше, с каким существом имеешь дело — не недооценивай чейнджлинга. Эш Трейс тоже пыталась как лучше. Пожалуйста, сделай больше чем просто пытайся.

Она разворачивается, её тень начинает таять в тенях плакучих ив. — Твайлайт ждет. Пора тебе вернуться домой, Роуэн Эшворт. Или Эш, по праву твоей крови. Я отведу тебя, затем верну статую на её законное место.

Прежде чем что-то ещё, прежде чем ответить ей, я подлетаю вверх резким хлопком крыльев. Я мгновенно поднимаюсь на высоту двух своих ростов, чтобы, зависнув на уровне поднятой головы Эш Трейс, прижать мою щеку, мой бок, всю себя со всей силы моей жалости и скорби, всем моим живым теплом прижаться к её холодному, безразличному мрамору. Я склоняюсь к ней, изогнув правые крылья, и почти не двигая левыми, чуть не падая, и держу, обнимаю её шею. Но даже новые органы чувств, дарованные странными новыми крыльями, не способны пробить каменную оболочку. И моих слёз недостаточно чтобы пробудить её.

И я падаю, чтобы медленно встать и повернуться к Пинки Пай.

Она молчит. Она дожидается меня и мы вдвоём молча возвращаемся в Понивилль.