На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 7: В логове дракона

Ночью мне не спится — неудивительно, ведь я проспала почти всё воскресенье. Мне нужно чудо, но чудеса не случаются сами по себе. Мне придется это чудо сотворить. Как-то.

Голос из телефона сказал мне, что я могу приводить друзей, но не должна привлекать полицию.
Что ж, это мы легко.

Я оглядываюсь на крылья. Крылья слегка раскрываются — нервное напряжение щекочет меня изнутри.
Ночью, под мерцающей вуалью лунного света, я делаю ровно три телефонных звонка и обхожу пару соседей. Рассказываю, повторяя почти заученно, почти без изменений, одну и ту же историю вокруг одних и тех же ключевых слов: «Истинные Люди; Завтра утром; Переговоры; Они угрожали; Не привлекать полицию» Принимаю предложенную чашку чая и двигаюсь дальше, пока не выполняю квоту, которую сама себе назначила.
Важно оставаться в рамках соглашения. Соседи оповестят остальных, хотя сама я всего лишь пригласила несколько друзей, как и договаривались.

Вернувшись, я обмениваюсь взглядом и улыбкой с родителями. Мои крылья дергает — от неловкости или от предвкушения? Я чувствую мятный запах их страха, но также — явственный, вкусный, теплый запах их гордости. Они тоже участвуют. Немного подтолкнули. Надеюсь, сообщество откликнется.

Надежда хрупка. Чудо, которое я призываю, это не заклинание из настольной игры. Это дух места — и надежда, что народ Дарлингтона испытывает не меньшее отвращение к Истинным Людям чем я.
Даже если меня поддержат, единство ещё не началось. Я участвовала в единстве несколько лет назад, но несколько других раз, когда его пытались призвать, оно просто не срабатывало.

Наверху, в моей комнате, я беру с полки “Стража! Стража!” и начинаю её перечитывать с самого начала.
Впереди дракон — и мне очень нужно, чтобы один-шанс-из-миллиона сработал. И тот факт что автор — один из первых пони, посвященных в рыцари — все еще жив и пишет на девяносто восьмом году жизни, пережив войны, кризис и попытки покушения — и сами нестареющие книги этого жеребца всегда будут меня радовать.
В три часа ночи я закрываю книгу и спокойно засыпаю. Что бы ни случилось завтра утром, я сделала всё что могла. Я чувствую себя довольной. Нервной, но довольной.

Во сне я лечу над городом на своих новых крыльях из осенней паутины. Я вижу, как темный дым струится из драконьего логова к северу. Я вижу оранжевые огни внизу. Они перескакивают, как медленные молнии, от Кокертон-Грин до Вудленд-Роуд, с каждым всполохом всё дальше. Я делаю глубокий вдох, затем ещё один. Моя решимость на вкус как сосновые иголки в разгар зимы.

Утром я чувствую себя бодро. Я вновь пробую крылья и нахожу, что могу летать — и что теперь умею парить невероятно плавно — но вместо того, чтобы унестись, иду в ванну, затем завтракаю с семьей. После чего звоню мистеру Эдвардсу и назначаю встречу сегодня, на 20-00, чтобы миссис Эдвардс была дома.

Разговор вряд ли будет долгим. К тому моменту я буду либо мертва, либо свободна. Пьер знает, куда я иду и желает мне удачи. Его голос звучит более живым, почти как в тот день, когда я впервые его увидела, задолго до диагноза.

В 11:20 я выхожу. Папа идет со мной. По дороге к нам начинают присоединяться другие пони.
Мы не нарушаем правил, не идем по проезжей части, не вторгаемся в запретные для полета зоны. Никто даже особо не смотрит на меня — они болтают между собой, обсуждают будущий дождь, которого я не чувствую, деляться местными сплетнями: намечается пара свадеб, послезавтра в город приезжают «Блестящие» в рамках британского тура.

С нами даже идет несколько людей. Поскольку я иду пешком, непривычная к наземной перспективе, я вижу их похожими на башни среди цветастого моря пони. Странные длинноногие фигуры — но они тоже участвуют. Они тоже единство.

Я чувствую, что многих пугают мои крылья — но также я чувствую и поддержку, и то как меня ценят тоже.
Песня начинает звучать минут через двадцать после как мы вышли. Невозможно понять, кто запевает её первым. У песни нет ведущего голоса. Она плывет сквозь серый понедельник. В этот раз я не пою.

Поколенья назад
«Человечество» значило — «все мы»
Общий дом люди строили вместе,
были формы примерно одной.
Но придумали нас разделить,
даже тех, что ещё и не жили,
по цветам, расам, видам, приметам…
Чтобы каждый из нас
для других навсегда стал чужой.

Песня, печальная и тихая, струится вокруг. И это даже ещё не все пони поют. Ровно столько, чтобы она окружала меня со всех сторон, обволакивая, защищия.

Не мешает ничто быть нам всем меж собою друзьями,
Посмотри внутрь себя — ты от нас внутри неотличим!
Лучше времени нет, чтоб прощенья просить и прощать, и
Чем бы ты теперь не был,
Оставайся лишь другом моим.

Я не присоединяюсь, я не слышу музыки, но это оно. Посмотрим как они теперь сохранят секретность. Я улыбаюсь внутри и продолжаю идти.
Подхожу к тому самому технопарку, окруженная как минимум сотней пони и множеством людей, треть пони висит в воздухе над нами.

С серого неба падает темный гексакоптер. Зависает на высоте нескольких метров, роторы разрезают воздух с сердитым жужжанием. Мегафон с треском оживает.

— Остановитесь! раздается новый голос — не старика в телефоне, а кого-то помоложе, более профессионального, но не менее жесткого. — Сегодня это запретная зона. Пони Роуэн Эшворт должна прийти одна. Это первое и последнее предупреждение.

Песня умолкает, но никто не останавливается. Низкий ропот расходится по толпе. Пони сжимаются плотнее.
Мое сердце бьется о ребра. Шанс-на-миллион сработал, но я не ожидала, что они так жёстко вскроют мой блеф.
Дрон следует за нами, линза его камеры как немигающий глаз. Голос раздается снова, ещё более трескучий. Никакой вежливости, только решительные требования.

— Вы нарушаете режим безопасности. Я не стану повторять. Разойдитесь! Немедленно!

Мы продолжаем идти. Дорога кончается в пятидесяти метрах. Папа становится плечом к плечу со мной.

Мегафон трещит снова, — Хорошо. В таком случае, извещаю: на вас нацелены два легких танка FV107 «Скимитар» с боевыми снарядами. Против птичек у нас в боевой готовности «Рапиры». Нам разрешено применять летальное оружие для обеспечения безопасности периметра. Расходитесь, иначе мы откроем огонь.

Угроза повисает в воздухе, тяжелая и окончательная. Топот копыт останавливается. Наступает плотная тишина, нарушаемая лишь роторами дрона.

Затем тишину прорезает новый голос. Он исходит с земли. Глубокий, рокочущий баритон, от которого, кажется, вибрирует асфальт. Я поворачиваюсь и вижу крепкого земнопони, цвета сланца, с плечами как гранит. Он выходит вперед из толпы.

— Скимитары, — говорит он, в его голосе расслабленная, уверенная сила, ему не нужно кричать. — с тридцатимиллиметровой пушкой и алюминиевой броней.

Пони поднимает голову, фиксируя взгляд на дроне, как если бы это был сам говорящий.

— Ну давайте, — говорит жеребец. — Вы когда-нибудь пытались стрелять в подготовленного земнопони? В этой стране мы военнообязанные — нам дают права, мы исполняем свой долг. Вы можете подстрелить десяток нас. Двадцать, если повезет. Пегасов, конечно, погибнет больше. Мы не хотим этого. Но мы пройдем через огонь. И когда остальные доберутся до этих стен, мы превратим ваш комплекс в гору щебня, и похороним вас под ним.

Он топает и земля содрогается.

— Значит, так, если твой босс хочет поговорить с Роуэн, пожалуйста. Или вы можете открыть огонь и забрать с собой нескольких из нас. Мы готовы. Выбирайте.

— Роуэн, — дрон обращается ко мне. — Мы делаем исключение, учитывая… аргументы твоего друга. Считай что тебе повезло. — без паузы, голос всё ещё холодный и профессиональный. Но едва заметная смена тона показывает, что Дарлингтон выиграл раунд.

— Мы подождем пока ты не вернешься. — говорит жеребец. Я вижу, как его Метка слегка светится: голубой рыцарский щит, расколотый надвое вертикальной трещиной. Теперь я вспоминаю его — Дуглас Мэйсон, или просто Даг, или Гранит Шилд, если использовать пони-имя. — Не думаю, что это займет больше часа. В противном случае, мы потребуем подтверждения, что с ней всё в порядке. При этом условии мы не двинемся с места.

Дрон не отвечает. Он поднимается вертикально, поворачивается, и разгоняется назад в сторону промзоны. На какое-то время понимание достигнуто. Надеюсь, оно продлится достаточно долго, чтобы разобраться со всем.

Я поворачиваюсь к отцу. Он утыкается носом мне в щеку, знакомый лимонный запах успокаивает, что мне болезненно необходимо. — Будь храброй, Роуэн. Будь умной.

— Буду, — шепчу я.
Я следую по схеме из сумки. В конце, за лужей, в которой я очнулась вчера, тяжелая стальная дверь отодвигается вбок с низким ворчанием, за ней человек в черном тактическом комплекте, с автоматом на груди. Он моложе, чем хриплый старик в телефоне, его лицо чисто выбрито и безэмоционально. Он не носит нашивок. Военные очки полностью закрывают его глаза, делая невозможным понять, куда он смотрит — но я чувствую что его глаза на мгновение впиваются в мои крылья.

— Заходите, — коротко произносит этот внушительный страж, голос тот же самый, что из дрона. Он указывает внутрь стволом автомата.

Ещё несколько шагов и дверь задвигается за мной с оглушительным лязгом, и отсекающим надежду металлическим щелчком магнитного замка. Внешний мир с тем же успехом мог бы исчезнуть, ветер и дождь здесь не ощущаются. Я запечатана внутри.
Мои друзья, однако, всё ещё снаружи.

С ещё одним охранником без нашивок мы едем вниз на лифте, затем долго идем по каменному коридору. Остро пахнет дезинфекцией и машинным маслом. Пол из шлифованного бетона, стены с ровными рядами полок с оборудованием и ящиками, подписанными по трафарету армейскими кодами. Холодные флуоресцентные лампы жужжат наверху, не давая теней. В глубокой нише справа ещё один человек в бетонированном пулеметном гнезде, тяжелый ствол оружия нацелен к двери. То, что я как ожидала, должно быть схроном, больше походит на крепость; открытие, от которого холодок сбегает вниз по спине.

В этот момент, мои крылья сами по себе издают отчетливое жужжание и я чувствую что-то новое. Каждый человек вдруг становится пятном ощущений — соединённого чувства осязания, вкуса и запаха.

Профессиональный охранник, тот что ведет меня, как высокочастотный провод, вибрирующий от напряжения и пахнущий пряностями и морской солью. Он опасен. Но человек за пулеметом… его частота — низкое, усталое треньканье, на вкус как неспелый грейпфрут. Я чувствую запах пыли и слабый, горький запах лекарств в воздухе вокруг. Проходя мимо я вижу его руки, лежащие на оружии. Они скрючены артритом, суставы воспалены и распухли.

Охранник ведет меня в глубину. Мы проходим маленькую кухоньку, где пожилая женщина с редеющими белыми волосами аккуратно переписывает продукты и пайки. У нее медленные, расчетливые жесты кого-то, чьи суставы болят при каждом движении. Она ощущается как запах старой бумаги и выцветших фотографий. Она не глядит на меня, но её страх — низкая, горькая нота, которая повисает в воздухе.

Мы проходим импровизированную мастерскую, где другой старик, согнувшись в три погибели, тщательно чистит винтовку. Его руки трясутся. Он окружен оружием, созданным для войны, но воздух вокруг него пропитан усталостью и сожалением. В этом подземелье, наверное, всего дюжина или около того, людей. Более чем у половины из них та же ветхая, гаснущая энергия.

Отвращение скручивается узлом в моем желудке. Эти усталые развалины — это те, кто убили бы моих друзей, те кто считает само моё существование скверной. Вот этих вот мы боимся. Не будь у них оружия, они бы были ненамного опаснее чем школьные хулиганы.

Но они забетонировали себя в гробнице собственного производства, они вооружились против будущего, которого не смогут остановить, готовясь и желая умереть за прошлое, которое никогда не вернется.
Мой проводник останавливается у закрытой офисной двери в дальнем конце склада. Нажимает квадратную кнопку и говорит по интеркому. — Она здесь.

— Пускай заходит, — хрипит голос, тот же что в телефоне.

Охранник открывает дверь и жестикулирует мне войти. Проходя мимо него, я вдыхаю и захлёбываюсь запахом того, что внутри. Ржавчина, стылый сигаретный дым и последние, хриплые вздохи отказывающих легких.

— Входи. — Голос — низкое угрюмое ворчание, прерываемое влажным хрипом, который эхом отзывается в задымленном офисе. — И закрой дверь.

Он сидит за большим металлическим столом, его тощая, как скелет, фигура теряется в кресле. Кислородная трубка уходит от отверстия на шее — стомы — к шипящему баллону сзади.

— Не обращай внимания, — хрипит он, жестикулируя трясущейся рукой вооруженным людям рядом. — Просто... нужно было быть уверенным что наш разговорчик состоится.

Мои новые крылья хрустят — сухой хитиновый звук, единственный знак моего страха. — Ты же угрожал моей семье, какой у меня был выбор?

Звук, как будто сухие листья метет по асфальту, мог бы быть смехом, но теряется в приступе кашля, который сотрясает его ветхую фигуру. Он вытирает рот носовым платком. — Такая у меня работа: делать все что можно, чтобы склонить шансы на нашу сторону, — признает он. — То, о чем мы будем говорить, важнее чем твои чувства. Или твоя семья. Прежде чем мы продолжим, позволь мне повторить то что я сказал тебе по телефону, жеребенок. Я тебе не друг. После Волны, когда мы ещё сражались... я убил множество таких как ты. Застрелил. Сначала я не считал. Затем я и мои товарищи устроили из этого игру. У меня дома хранится винтовка, у которой более тридцати зарубок на прикладе.

Он делает неглубокий, пузырящийся вдох. — Ничё не чувствовал тогда. Ничё не чувствую сейчас. Я бы сделал это снова чтобы дать моему виду шанс. Я знаю что ты чувствуешь ложь.

Признание повисает в застоявшемся воздухе, страшнее чем любой крик. Передо мной чудовище. Но он ещё не закончил.

— Мы прекратили, — продолжает он, очередной приступ одышки делит его предложение пополам. — Не из-за властей. Не потому что мы размякли. — Он наклоняется вперед, от усилия ему приходится хватать воздух. — Из-за этой... этой проклятой Песни.

Я гляжу на него, не понимая.

— Ты не слышишь её, не так ли? Она звучит чертовски похоже на тот цирк, который вы, клоуны, устроили когда маршировали сюда, — говорит он, его усталые глаза замирают точно на мне. — Видимо, нет. Та штука, что каталась на тебе... Должно быть отсекла тебя от нее. Видимо, посланник не солгал, когда сказал что теперь для Песни ты не пони.

Он с трудом делает глубокий вдох. — В тот самый момент, когда человечество почти организовалось, чтобы уничтожить вас раз и навсегда, вы, уродцы... устроили подлый трюк. Не с пушками. Шепотом. Каким-то парапсихическим вещанием. Оно было тихим, если не считать первые несколько недель, когда оно орало во весь голос, и даже потом — не то чтобы подчиняло себе. Оно просто... подталкивало. Делало народ… сочувственным. Заставляло верить, что вы очаровательны и безобидны. Безопасны. Подталкивало к доброте. Оно сработало так хорошо, что большая часть мира знала что против нас идет война, но им было наплевать.

Я гляжу на него широко раскрытыми глазами, в ужасе. Я не чувствую лжи.

— И вы, пони, даже не знали, что делаете это. Песнь действует и на вас самих тоже. Вы слушаете ее и сами же её вещаете. Сложно поймать себя на лжи, когда веришь в собственное дерьмо, да? — Он почти выплевывает обвинения, и я не знаю что ответить.

Следующая минута полна долгого, сухого нескончаемого кашля. Он выплевывает кровь и снова вытирает её платком.

— А самое интересное… — теперь с острой горечью в словах. — У Песни главное правило: не говорить о Песне. Любого кто докапывается до истины, её шепот просто... мягко уводит куда-нить ещё. Идеальная тюрьма, когда узники думают, что свободны.

— Но… ты-то знаешь, — шепчу я, мое пересохшее горло едва пропускает слова.

— Потому что мы — те, на ком она не работает, — говорит он, и впервые усталая злоба в его голосе уступает место боли. — Она действует не на всех. Только на большинство и этого достаточно. Она не может подчинить всех по всей Земле.

— Но есть совсем малая часть людей, меньше чем один на миллион... на которых она не просто не действует. Мы её слышим. Вслух. Как постоянный звон в ушах, хуже чем мой тинитус. Он снова наклоняется вперед, его голос падает до прерывистого шипения. — Каждый раз, когда пони рядом, а вы всегда рядом, она тут как тут. «Они друзья. Они милые. Они часть вас. Будьте добрыми». — Он падает назад в кресло в очередном приступе кашля. Когда он снова может говорить, на его глазах слезы ярости и усталости.

Я неловко молчу, пока он восстанавливает дыхание. Я почти сочувствую ему, но мой желудок только скручивает ещё сильнее при мысли об этом. Один из вооруженных людей рядом пытается хлопнуть его по спине но старик отмахивается морщинистой, истощенной рукой.

— Мы в курсе, что проиграли, жеребенок. Все давно кончено. Но... освободи нас от мучений. Останови Песнь. Или мы остановим её сами, любыми средствами, какими сможем.

Я холодею, представляя себе эти средства. Сижу на холодном полу, открыв рот, но всё же спрашиваю, — Откуда вы знаете, что это реально? А не просто голоса у вас в голове?

— Потому что мы пытались достучаться, — шепчет он в ответ, его лицо непроницаемо. — Мы пробовали всё. Новостные истории не печатались, потому что никому было не интересно. О взрывах забывали через неделю. Мы говорили с пони, они слушали, пугались, и забывали через несколько минут. Память о нас ускользает как с гуся вода, мир не хочет нас помнить. Песнь говорит, что мы не существуем. Какую последнюю акцию Истинных Людей ты помнишь, жеребенок?

Я тщательно пролистываю память, только одно событие приходит на ум. — Угон самолета... В августе 24-го? И погодите, разве вы сами мне не сказали не вовлекать полицию?

Трескучий звук вырывается у него из груди. — Позволь старику немного развлечься, жеребенок. Если худшее что я могу тебе сделать, это напугать, ты куда везучее чем большинство пони, кого я встречал. Да, рейс B6 284 из Бостона. Другие пони могли бы назвать ещё пару. Скорее всего, ранних. Мы не занимаемся этим больше. Бесполезно. Нас не замечают. Мы тень на стене. Никто нас не слышит. А если мы пытаемся просто убивать вас в открытую, потому что вы не замечаете, вселенная играет с нами жестокие шутки. Эндрю был способным парнем, но горшок с подоконника расколол его череп, как арбуз кувалдой. — ему снова нужно отдохнуть. Я жду, пытаясь понять была ли хоть одна моя дружба настоящей.

Я пытаюсь прогнать от себя эту мысль, у меня есть на чем сосредоточиться прямо сейчас. Сейчас не время сомневаться в моих друзьях.

— Тогда почему меня били и надо мной издевались люди, если им приказано… приказано любить меня? — спрашиваю я тихо.

Старик ворчит, чтобы я заткнулась, вдыхает и отвечает, — Не все одинаково размякают, но никто не слышал нас, пока не явился твой наездник. Эта тварь… Оно не стало марать об нас твои копытца. Оно назвало четверых моих охранников по именам на нашивках, спросило, чего они желают на самом деле и охранников не стало. Один ушел сквозь бетонную стену. Мы пытались найти его с другой стороны, но он просто исчез. Другая бросила винтовку и пошла прочь — мне пришлось приказать её застрелить. Третий попытался убить меня. Его пуля задела мою больную руку, но у меня ещё осталась здоровая рука с револьвером. Последний с тех пор так и спит в своей койке, и ничто не может его разбудить. Он счастливо улыбается, но его тело умирает. Затем оно пришло сюда, заглянуло мне в глаза, и сказало, что Песнь существует. И затем… мы заключили сделку.

— Которая гласит? — спрашиваю я тихо, борясь с тошнотой. Это была не я. Это была не я.

— Мы поговорим с тобой. Мирно. Не причинив вреда ни одной из сторон. Мы дадим тебе ключ от Эквестрии. Ты отправишься туда и поговоришь с ними чтобы Песнь прекратилась. Оплата… не твоё дело, жеребенок. Мы всё равно призраки. Этой ячейке Истинных всё равно конец, неважно. Мы не навредим тебе, пока ты нас не вынудишь. Я заплатил бы большим, чтобы люди стали свободными. Попытаешься валять дурака и, будь уверена, вернёшься на пустое место, туда где был твой город с его жителями. Мы поняли друг друга?

— У вас правда есть этот ключ? — спрашиваю я.

— Нет, у нас его нет — говорит он, закуривая сигарету. Огонек подсвечивает его лицо, полностью изборождённое морщинами. — Но… слушай, пони. Я буду краток. Потому что ты поставила таймер и он тикает.

И я слушаю.

Глава 8: Экстренное урегулирование

Выходя из крепости в толпу друзей, я чувствую себя Орфеем, явившимся из преисподней, разве что без Эвридики. Через миг, погребенная под кучей пони, радующихся моему возвращению, я пищу:
— Пожалуйста, мне бы хотелось ещё немного подышать, спасибо большое! — смесь их радостного облегчения и триумфа на вкус как сладкий, теплый кленовый сироп.

Контракт, который мне пришлось подписать, контракт, отныне связывающий меня, тихо лежит в сумке. Я чувствую его, потому что, как это стало болезненно очевидно по разным знакам и симптомам, я сохранила некоторые свойства сида. Такие, каких не предвидела. Истинные Люди знают об этом — это, очевидно, часть плана коварной твари.

Им кажется, что если они дали контракт на вычитку человеческому юристу, то договор стал достаточно надёжным чтобы я подчинилась.

Это мы посмотрим. Если сид сумел найти лазейку в нашем с ним уговоре, я точно найду в своём.

Я приветственно тыкаюсь носом в папу. Что бы ни изменилось, это всё ещё я. Невесомо взлетаю на своих паутинных крыльях и греюсь в радости моих друзей, счастливая, что снова могу летать

Через минуту я вижу эффект Песни. Никто в толпе, насколько я вижу, уже не беспокоится по поводу недавних вооруженных угроз и вообще существования этих опасных людей. У всех есть более важные дела; они расходятся по своим домам, машут мне, желают удачи и возвращаются к собственным жизням.

Теперь, когда я вне Песни, меня забудут так же, как этих террористов?

Надеюсь, что нет. Люди не построили бы то подземелье сами. Они заключали договоры, платили, общались с подрядчиками. Сама моя путеводная нить — не доказательство ли того что у них могут быть связи в большом мире? Может, Песнь избирательна в том что она скрывет и стирает? Может она укрывает только от ненависти и насилия? Если так, с этим я смогу жить.

Это объясняет, почему она не спасала от школьных хулиганов; бросать оскорбления — не то же, что бросать камни, а хулиганы ограничивались лишь словами.

Я глубоко вдыхаю, настраивая новое чувство. Я чувствую, кто напуган, кто взбешен, а кто всё ещё готов дружить со мною. Они... пахнут иначе; и запах гнили в меньшинстве. Примерно один к шести.
В северном парке, перед тем как вернуться домой, я отделяюсь от папы и остальной группы. Говорю им, что мне просто нужно побыть одной, и что скоро буду дома.

Сажусь возле утиного пруда, стрекозьи крылья складываются, шурша как искусственный пергамент. Морось прекратилась, в стоячей воде отражается серое небо. Время проходит, я отдыхаю. Смотрю как утка чистит радужные перья, и сквозь влажный воздух пробивается новый запах.

Он сильно отличается от всего что я обоняла ранее. Мокрый войлок, грозовая свежесть, и стерильный запах антисептика.

Я поворачиваюсь и вижу на дорожке, в дюжине шагов, человека. Того, что впустил меня в крепость. С очками сдвинутыми на лоб и без автомата. У него симпатичное юное лицо и усталые голубые глаза..
Мой первый инстинкт — прыжком унестись в небо. Но его ощущение не как у других, я не чувствую никакой опасности.

— Не улетай, — говорит он тихо, в голосе нет суровой властности дрона. — Пожалуйста. Я здесь не для того чтобы навредить тебе. Нам просто нужно поговорить.

Я настороже, мои мускулы как пружина.

— Ты не мог поговорить со мной там?

Его передергивает.

— Там было… неподходящее время. — он делает медленный шаг вперед, держа руки в умиротворяющем жесте. Моё настоящее имя — Дэвид. Да, верно, я доверяю тебе свое имя. Человек, с кем ты говорила… это мой дед.

Я гляжу на него, замечая легкое сходство в линии подбородка, разрезе глаз.

— Кто бы он ни был, он убийца.

Дэвид кивает, его взгляд опускается к гравийной дорожке.

— Да. Он… человек из другого времени. Он фанатик, понимаешь? Он всё ещё на войне, сражается, чтобы мы могли жить. Чтобы я мог жить.

Дэвид устало глядит на меня и медленно выдыхает.

— Не все мы такие как он. Некоторые просто устали от шума и хотели бы, чтобы он прекратился. Мы не ненавидим вас. Это усталость, не больше

— Усталость от чего? — я спрашиваю, чувствуя, что невольно смягчаю голос.

— От Песни. — говорит он просто, его плечи опускаются — я чувствую, как он позволяет себе расслабиться. — Она ужасна. Именно настолько ужасна, как дед тебе сказал. Она звенит в ушах. Был бы рад поддаться ей, если бы знал как. Только чтобы шум прекратился.

— Зачем ты это говоришь? — спрашиваю я.

— Ты ушла от него с контрактом, который, как он считает, тебе придется выполнить, с приказом и с угрозами, чтобы принудить тебя, — произносит Дэвид тихо но напряженно. — Я же хочу дать тебе причину. Он думает, если убедить эквестрийцев прекратить Песнь, это всё исправит. Он неправ. Я думаю, вместо того наружу вырвется копившаяся десятилетиями ненависть, которую Песнь сдерживала. Взаимная ненависть, Роуэн. Войны начнутся заново, но будут намного, намного хуже. Я не идиот, — я точно знаю, как безнадёжно проиграет человечество.

Я не отвечаю, но приподнимаю копыто и киваю, приглашая его продолжать.

— Или, возможно, человечество не проиграет и это будет ещё хуже. — он сорванно вздыхает, его взгляд мечется по пустому парку как будто деревья могут подслушать. — Дед одержим чем-то, что называет «Проект Нагльфар». Я не знаю деталей, только слухи. Это его последний козырь. Он говорит об этом так, словно это гнев Господень. Он правда верит, что это единственный шанс для человечества выжить, даже если это означает погибнуть самим, но утащить за собой всех вас.

Он глядит мне прямо в глаза со смесью страха, отчаяния и надежды, непроизвольно моргая. — Я был не на смене когда …не-совсем-ты пришла к нам. Мне повезло. Я выжил, и провёл пару дней, копаясь в интернете и библиотеке. Хочешь знать экспертное мнение о существе вроде тебя? То, что ты подписала с дедом… может быть, клетка из трёхслойной туалетной бумаги была бы даже прочнее, чем этот контракт. По контракту ты должна прекратить Песнь. Пожалуйста, найди лучшее решение. Такое, при котором Нагльфар не отправится в плавание

Я всё равно не собиралась позволять вам убить миллиарды, только ради того, чтобы спасти мой город.

Я не говорю это — всё это может быть проверкой, подосланной стариком.

— Буду иметь это в виду, Дэвид. — с этими словами я поднимаюсь в воздух. Прежде чем отправиться домой, подчиняюсь внезапному хулиганскому импульсу. Подлетаю близко к нему, подношу рот к уху, и тихо спрашиваю:

— Интересно, ты бы мне сказал полное имя твое деда, Дэвид? Включая фамилию?

Я не жду ответа — но не могу удержаться от того, чтобы напугать уже напуганного парня, прежде чем с улыбкой унестись домой.

Делаю мысленную пометку получить назад свои крылья. Эти новые слишком опасны.

Дома я устраиваюсь на постели, вдыхаю запах чистых простыней, сосновый аромат подушки, закрываю глаза, и позволяю разуму блуждать, просто лежа пластом. Меж фантазий и снов, предвидений и реальности, есть спокойное озеро бархатного ничто. Сейчас можно отложить всё. Я слышу мамино пение снизу; Я ощущаю её покой. Не уверена что по-настоящему засыпаю; если и да, то без снов.

В 15:20, судя по часам на стене, сразу после ланча, я достаю лист бумаги из сумки и звоню по номеру на нем. Ключ Истинных Людей, который не совсем их.

0-1-7-3-6 и ещё шесть цифр. Где-то в Корнуолле звучит четыре звонка прежде чем меня соединяют.
— Эрроу Пойнт? — спрашиваю я сразу, как телефон щелкает.

— Да, прелесть? Чем могу помочь? — отвечает она. Магическое чувство не достает через кабель, но я слышу как она расслаблена.

— Я хочу заказать билет. Серый скворец готов лететь к солнцу. — эта кодовая фраза передает примерный смысл портала в невозможное. — Смогу быть у вас завтра в полдень. На самом деле могу и раньше, но, может быть, вы не хотите встречаться слишком рано утром?

Единорожка на другом конце линии издает мягкий, мелодичный смешок.

— В таком случае, на станции Пензенс. Около полудня, дай только запишу. — её голос напевный и неторопливый. — И еще: как я узнаю, что это ты, прелесть?

Я медлю, не зная как сформулировать.

— Меня сложно не заметить, — говорю я тихо. — Пегас. Бежевая шерстка, красная грива. И, мои крылья… они особенные. Вы их ни с чем не спутаете, правда.

Я чуть ли не слышу, как она закатывает глаза на дальнем юго-западе острова.

— Я пожила достаточно, прелесть. Я видела много чудных крыльев. Если ты имеешь в виду, что они слишком короткие, можешь просто сказать, я не осуждаю. Может быть, наденешь цилиндр, просто чтобы наверняка? — Она веселится, поддразнивая меня, я не могу не улыбаться в ответ, просто от самой нежности её голоса.
— Я подумаю. — нервно хихикаю, затем спрашиваю. — А как я найду вас?

— О, это легко, прелесть, — говорит она. — Высматривай темно-синего единорога. Я буду лежать на скамье сразу за главным входом, тем, что смотрит на гавань. У меня в гриве будет веточка желтого дрока. Не пропустишь. Скорее всего, буду единственным ярким пятном в утреннем тумане.

Она делает паузу, с той стороны кто-то дважды лает высоким голосом. — Не обращай внимания, это маленькая Белла. Стоит оставить её на минуту, и тут же требует внимания. Так что выходи через главный выход. Бегать по платформам не нужно. Это маленькая станция, мы друг друга найдем.

— Вам поможет, если я скажу вам свое имя? Я Роуэн Эшворт, — и собственное имя кажется таким… обычным.
‘Р-о-у-э-н,‘ мягко повторяет она, как будто пробуя слово на вкус. — Хорошее, сильное имя. Подходит тем, кто отправляется в путь. Итак, Роуэн. Завтра в полдень, станция Пензанс. Мне ждать жеребца, кобылку, или кого-то более особенного? Я буду там. Безопасного путешествия, милая. Море будет ждать чтобы поприветствовать тебя.

Я медлю.

— Высматривайте молодую кобылку. Но честно, крыльев для опознания достаточно.

— Конечно, прелесть.

Телефон щелкает и она пропадает.

15:30, у меня ещё куча времени прежде чем идти к Эдвардсам.

Я иду в свою комнату и с компьютера заказываю билет на ночной поезд до Корнуолла. Интернет тупит, но я справляюсь: Дилан пополнил мой счет, и сто пятьдесят фунтов сразу улетают, взамен оставив распечатанный билет. Я чувствую себя немного виновато, но мы с самого начала договорились, что дело общее.

Одна фраза из разговора не дает мне покоя, казалось бы, совершенно идиотское предложение но…

Я и правда надену цилиндр.

Я выпархиваю из окна, все еще слегка удивляясь, как легко и точно умею летать, и направляюсь в благотворительный магазин в Кокертон-ареа. Быть дочерью почтальонши имеет свои преимущества — я знаю где можно найти всё, что угодно.

Благотворительный магазин «Добро» — это кладезь забытого всеми хлама, пахнущая пылью, лавандовым полиролем и старой бумагой. Пожилая волонтерша-человек с добрым морщинистым лицом отвлекается от разбора коробки с фарфоровыми фигурками. Её глаза на секунду расширяются — увидела мои крылья — но в них только вежливое любопытство. В её запахе нет гнильцы, только легкий привкус какао-бобов.

— Привет, дорогая. Ты прямо яркое пятно в этом сером дне, — говорит она. — Могу ли я что-нибудь подсказать?

— Цилиндр, если у вас он есть, — говорю я рассеянно.

— Цилиндр! — улыбается она. — Это к нам. В том месяце мы получили пожертвование от молодёжного драмкружка. Целая коробка чудес.

Она проводит меня в угол, доверху заваленный костюмами. Несколько минут поиска, и на свет выходит шляпа. Это классический черный шелковый цилиндр, слегка обтрепанный по краям, но сохранивший свою гордую форму, и по размеру как раз подходит для небольшой пони. Я примеряю его. Он удобно сидит между ушами.

— Он тебе идет, знаешь ли, — говорит женщина, беря старинное ручное зеркало с ближней стойки и показывая мне. — Прям маленькая волшебница.

Я плачу за него два фунта. Монеты на моём копыте весомые и настоящие. Задерживаюсь в магазине на несколько часов — составляю ей компанию, приветствую посетителей. Пару раз за это время мне находится подработка — рассортировать вещи из подброшенных пакетов. Даже вне Песни, я всё ещё, несомненно, часть этого города, и так счастлива чувствовать это. Каждая улыбка в мою сторону теперь ценнее.

Между делом решаю выяснить, как работают мои новые крылья — буквально вчера я была узницей земли, а теперь полёт снова лёгок и привычен. Магия новых крыльев открыта мне с ещё одной стороны — второй, после вспышки новых способностей внутри крепости, когда я едва ли не в одно мгновение стала могущественнее, научившись чуять настроение народа вокруг. Так же надо понять и полёт. Ради этого делаю несколько кругов вокруг магазина, потом и квартала, наперегонки с местными пегасами.

В процессе узнаю два любопытных факта о новых крыльях: во-первых, я очень быстра на коротких дистанциях, и мгновенно разгоняюсь, но сильно не хватает выносливости. Во-вторых, моя подъёмная сила строго ограничена и резко обрывается. Или от меня вообще не требуется усилий, чтобы лететь, или с огромным трудом удерживаюсь в воздухе. Между этими двумя состояниями разницы почти нет — килограмм нагрузки, если не меньше.

Всё же, очень сильно хочу назад свои старые крылья. Надеюсь сид хранит их аккуратно сложенными, не перепродал и не сделал чего ещё.

Нет-нет, я понимаю что могло выйти намного хуже, просто — подбадриваю себя как всегда.

Потом магазин закрывается. Пора навестить Эдвардсов, и донести до них предложение.

Хотя до них всего ничего, кажется будто прошли часы. Страх заползает в меня — поймут ли они? Поверят ли? Эти мысли кружатся в голове, даже когда я у передней двери. Даже когда стучусь в неё поднятым копытом.

Прежде, чем говорить, делаю глубокий вдох, запах лаванды, впитавшийся в меня в магазине смешивается с тяжелым воздухом комнаты. Я рассказываю всё. Про сида, про сделку и про невероятное предложение. Я не называю по имени Эквестрию. Я называю это другим местом, миром, где тело может быть переплавлено, целым и здоровым. Пытаюсь отстроиться от их эмоций — не хочу быть переполнена их горечью. Частично получается — сейчас я снова почти что всего лишь пони, а не живой детектор эмоций.

Пьер отвечает мне первым, тихим ясным голосом. — Значит, пони, — говорит он, задумчиво улыбаясь. — Придется заново учиться ходить.

Рука жены сжимается на его руке. — Это сказка, Пьер. Жестокая, придуманная, волшебная сказка. — её голос натянут. За её скорбью яростный гнев неверия, который сушит мои тонкие крылья как пламя.
— Уверена? — Пьер поворачивает голову чтобы поглядеть на неё. — Хелен, взгляни на Роуэн. Посмотри на неё. Взгляни на её крылья. Мы живем в мире, где миллиард людей за одну ночь превратились в говорящих пони. Это уже случилось однажды. Так ли уж тяжело поверить?

Он поворачивается ко мне, все ещё улыбаясь, его усталые глаза слегка расширяются. —Ты говоришь… Хелен сможет отправиться со мной?

— У обоих вас будет выбор — тихо подтверждаю я, не встречаясь с ним глазами. — Вы можете быть вместе.
Миссис Эдвардс задушенно всхлипывает.

— Но… бросить все. Нашу жизнь, наш дом…

— Мы их в любом случае потеряем, дорогая, — говорит Пьер, нежно гладя её по спине. — Не то лекарство на какое мы надеялись, но и оно неплохо. Я вижу выход. Билет в один конец, но билет куда-то ещё. И это билет для нас с тобой.

Они глядят друг на друга, между ними происходит долгий молчаливый разговор. Я отворачиваюсь и плотно сжимаю крылья чтобы не подслушивать — новое чувство работает и сквозь взгляд, и сквозь крылья.

Наконец, миссис Эдвардс глядит на меня с решимостью. — Как? — тоже тихо спрашивает она. — Что нам надо сделать?

— Пока ничего. Я сначала разузнаю. Посмотрю и спрошу… эм-м народ. Когда я договорюсь о вашей… эмиграции, я вернусь и сообщу.

По их реакции я вижу, что, наверное, стоило бы сначала разузнать. Они мгновенно возвращаются в реальность, где смерть неизбежна, и надежда тускнеет в их глазах.

— Я… да, наверное. — говорит Пьер. Он садится на постели. — Полагаю, пойду прогуляюсь тогда. Удачи в твоём пути, Роуэн.

Я бросаюсь ему на грудь и обнимаю так сильно, как могу.

— Я вернусь, обещаю. Скоро, как только смогу. Только держись, пожалуйста, не смей… уходить не дождавшись. Пожалуйста!

Он гладит мою гриву и кивает. Вскоре, я ухожу, чтобы не разрыдаться самой, чтобы не углублять скорбь скопившуюся в комнате.

С тяжелым сердцем я лечу назад домой, к ужину и последним приготовлениям на ночной поезд, что идёт в Корнуолл и, хотелось бы надеяться, в Эквестрию.

Глава 9: Соль на камнях

Сегодня как и тогда, пять дней назад, я путешествую одна. Контракт недвусмысленно запрещает мне брать спутников. Я не буду рисковать и злить Истинных Людей раньше времени.

Но пока поезд не пришел я стою на платформе с моими родными и близкими, включая Пола и Хэйза. Хэйз предлагает мне взять читалку, но я вежливо отказываюсь. Во-первых, я знаю, как она ему дорога. Во-вторых, сомневаюсь что она будет работать в Эквестрии. Иначе старик точно нацепил бы на меня ошейник или браслет. Магическое поле Эквестрии уж точно не слабее чем в единорожьих анклавах.

Меня без конца обнимают и дают мне последние советы — держать себя в тепле и беречь крылья. Я чувствую как маму и папу беспокоит моё частичное превращение, но также и что они любят меня и такой.

Затем Хэйз, глядя мне в глаза, доверительно говорит:

— Знаешь, я могу пойти с тобой, и никто этого не заметит. Никому не будет дела.

После этого он, вроде бы ничего не делает, но на несколько секунд мои глаза отказываются видеть голубого земнопони, о котором я точно знаю, что он стоит прямо передо мной. Как будто он стал слепым пятном, взгляд просто соскальзывает, упорно видя только мокрый асфальт платформы.

И всё же в том самом месте я ощущаю его веселость, и — раньше я не знала этого — влюбленность в меня, глубоко запрятанную в его сердце.

Я не собираюсь ни комментировать это, ни огорчать его тем, что его недавно открытая метко-способность не всесильна. Поэтому как могу, изображаю замешательство и забывчивость. У меня ещё одна причина обязательно вернуться.

Дилан обнимает меня последним — взяв для этого на руки — и я вхожу в поезд, в тёплый электрический свет. Я собиралась рассказать Дилану о встрече с Дэвидом, о Нагльфаре; но забыла, срочно собираясь, и теперь, наверное, уже не стану. Название внушает мне смутный ужас. Это будет верный способ испортить всем настроение. Оглядываюсь назад и машу им копытом — всем, кто знает и любит меня больше прочих.

Купе одноместное, зато поистине понячьего размера. Видимо, когда-то тут был багажный отсек для домашних животных. Стол с неплохой овсянкой, кровать с чистыми простынями, питьевой фонтанчик и зеленый санитарный бокс в углу. Как это ни назови, это равно кошачий лоток со впитывающими пеллетами. С раздвижной панелью, чтобы скрыть следы преступления.

Неужели так сложно сделать туалеты понячьего размера?

В изголовье кровати есть маленькая подвижная лампа для чтения с регулятором яркости, на стене — бесполезная для меня розетка. В этом путешествии у меня нет с собой ничего чтобы включать. Но лампа пригодится.

Из трех книг, взятых с собой, я откладываю «Волшебника Земноморья» — чем-то он слишком похож на мои собственные беды. Вот: совсем свежая, изданная в марте, сразу купленная, Четверо из Кеттельботтома Стефана Арвидссона. Драмы мне хватило в понедельник. А эта серия понячьих детективов, по стилю как смесь Линдгрен и Адамса, идеально подойдет под мое настроение.

В закрытом отсеке другие пассажиры едва чувствуются, их волны слиты в общий шум. Потом одно пятно становится ярче на общем фоне. Оно приближается. Это проводник, коренастый земнопони, его запах — крепкий чай. Проводник деликатно стучит, прежде чем зайти проверить мой билет. Скользит взглядом по моим крыльям, не сказав ни слова, и пробивает билет отработанным движением копыта.

— Порядок, мисс. Если что-то понадобится, просто нажмите кнопку.

Показывает где кнопка, ободряюще улыбается и оставляет меня наедине с тихим стуком колес.

Вскоре меня клонит в сон. Я снова лечу за эквестрийским закатом над ярко-зелеными холмами, непонятное желание успеть сжимает сердце, смутные тени нагоняют сзади и я должна обогнать их, но это мои—
Я просыпаюсь испуганная, сердце тяжело колотится о ребра, целую минуту мне кажется что я вижу тень в углу отсека. Она угрожающе, победно улыбается.

Сажусь, слегка сгорбившись, закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов. Ужас медленно отступает.
Остальную ночь в снах повторяется тот же мотив, но отдохнуть всё же удаётся — телом, если не разумом.
Поезд прибывает в Пензанс к девяти утра, за три часа до встречи. Достаю из мешка цилиндр и устраиваю там, где ему место — ну себя а голове.

Двери открываются и меня встречает густо просоленный воздух, доносящий крики чаек и еле слышный стон туманного горна. Солнечный свет профильтрован сквозь высокий, влажный, жемчужно-серый туман.

Задерживаюсь взглядом на новой дамбе. Это не та живописная, старая каменная стена, которую я видела на открытках. Это новый, высокий барьер из серого бетона, потемневший от морской воды, истекающий ржавчиной от торчащей арматуры. Грязь и водоросли пятнают его футов на пять выше старой стены, которой теперь не видно.

Для начала открытку родителям. Нахожу маленький газетный киоск, нижние ряды его кладки побелели и крошатся от соли. Хозяин, человек, спокойно пахнущий табаком и мятой, едва поднимает глаза на мои крылья. Я чувствую, что он находит мою шляпу забавной. Выбираю открытку с более старой и более солнечной версией горы Сан-Мишель и держа ручку в зубах, пишу короткое сообщение. Оно выходит куда веселее чем я себя чувствую:

Привет, мам и пап,
Добралась спокойно! В поезде было удобно. Здесь туман! Пойду посмотрю окрестности перед встречей. Надеюсь, почта дойдет быстро!
Очень вас люблю,
Роуэн

Покупаю у человека марку, нахожу недалеко от входа на вокзал почтовый ящик на столбе с облупившейся от морского воздуха красной краской. Открытка с легким стуком проваливается внутрь. До встречи ещё два часа с лишним.

Я хочу посмотреть город с единственно правильной точки. Нахожу уединенное место у стены, подальше от немногочисленных утренних собачников, убираю цилиндр в сумку и взлетаю.

Мои новые крылья без труда ловят густой воздух, их щиплет морской холод. Пензанс выглядит сверху как мешанина шиферных крыш и гранитных стен, цвета сглажены туманом, ползущим с моря как мягкое серое одеяло. Я закладываю вираж над гаванью, где на серой воде мягко покачиваются рыбацкие лодки. Вижу как прозрачная медуза пульсирует прямо у поверхности. Чайки облетают меня, тревожно крича, их пугает блеск моих крыльев. К сожалению, любая камера которую я могла бы взять, была бы или электронная или слишком тяжелая, но всё же это отвлекает меня и немного расслабляет. Пролетев далеко вдоль берега и выветрив последние остатки ночного ужаса, я поворачиваю вглубь суши.

Я лечу вдоль наклонной улицы, спускающейся к гавани, и нахожу маленькое кафе, с террасой на сваях, выше уровня улицы. Я открываю дверь, звякнув видавшим виды колокольчиком и с улыбкой захожу внутрь. Хозяйка, земнопони в испачканном мукой переднике, протирает столы. Её ощущение — теплое, гармоничное, с отчетливой ноткой корицы.

— Чаю и миску лучшей овсянки, будьте добры, — говорю я, садясь за угловой столик.

Кобылка возвращает улыбку.

— Прям сейчас, дорогуша. Ну и крылья у тебя. Никогда таких не видела.

— Долгая история, — отвечаю я тихо.

— О, да я не любопытничаю, дорогуша. Возьму заказ да обернусь, быстрей чем велосипедист на Тур-Де-Франс, — говорит кобылка с неожиданной энергией, прежде чем вернуться.

Расплачиваюсь и до встречи всё равно остается больше часа. Я прохаживаюсь по поднятой металлической дорожке вдоль дамбы. Морской воздух густой как суп, так кажется моим легким. Это только кажется, я знаю. После лета 28-го качество воздуха меня всегда беспокоит. Здесь и сейчас, первые этажи старых викторианских отелей, обращенные к морю, заложены кирпичом, их фигурные железные балкончики покрыты ржавчиной.

На мерцающем табло возле спуска горят янтарные цифры — высота волны и предупреждение «Риск наводнения: средний».

Я даю соленым брызгам оседать на моих крыльях, и смотрю как маленькие капельки собираются на прозрачной поверхности, ловя мягкий свет как тысячи маленьких бриллиантов. Красиво, должна признать, но они — чужие.

За двадцать минут до полудня я лечу назад к станции, теперь уже решительная и спокойная. Феникс сказал, что моё место в Эквестрии. В этом смысле, я возвращаюсь домой — домой, в место где никогда не была, кроме недавних снов.

Вряд ли когда-нибудь я соглашусь считать её домом, честно, но сейчас не время ударяться в лирику.
Я возвращаюсь на станцию за пятнадцать минут до встречи и поправляю цилиндр между ушами. Вижу скамью у главного выхода. Эрроу Пойнт уже там, ждет меня, с ней рядом тощий, песочного цвета керн-терьер.

Эрроу Пойнт открывает глаза, чтобы взглянуть на меня. Я впервые их вижу — они цвета тёплого янтаря. Рог, торчащий из буйных черных кудрей, удивительно длинный и тонкий, спираль сходит практически в игольное острие. Её запах — смесь корицы и лаванды с тонкой ноткой озона. Она старше, чем я думала — скорее всего, старше мамы. Собачка радостно визжит, яростно мотая хвостом, но не движется с места. Взгляд единорожки перемещается с моих копыт на лицо, задерживается на шляпе, на мгновение блеснув весельем, и намертво прикипает к моим крыльям.

— Роуэн Эшворт, я полагаю? — спрашивает она тем самым, тёплым, музыкальным голосом из телефона. — Цилиндр — чудесный штрих, он превосходно сочетается с твоими цветами. Я — Эрроу Пойнт.

Она не встаёт, просто слегка стучит рядом с собой левым копытом.

Я запрыгиваю на скамью и устраиваюсь, собачка — Белла, как я помню из вчерашнего звонка — стремительно набегает на мою сумку, с огромным интересом обнюхивает её. Она требовательно скулит, пока я не тянусь отломать ей кусок пирога с овсянкой.

Эрроу Пойнт мягко отводит мое копыто. — Осторожней, милая, — говорит она с с огоньком в глазах. — Любовь Беллы к новым друзьям безгранична, но у её животика строгий контракт с реальностью. Пирог с овсянкой слишком поэтичен для прозы её пищеварения.

Я смущенно убираю копыто.

— Извините.

— Не за что, — легко говорит Эрроу Пойнт. — Я уверена, она оценит попытку. Сейчас, милая, нам некуда спешить. Ты отбываешь с погодой. — она смотрит на жемчужно-серое небо. — Подходящую грозу предсказали на эту ночь, она идет с Атлантики. С ней ты и отправишься.

— Грозу? — робко пищу я. Знакомый страх узлом завязывается в животе, крылья сами собой раскрываются и трепещут, поднимая меня в воздух. Я заставляю их успокоиться. Боюсь, что она засмеётся, но Эрроу Пойнт только кивает.

— Мне жаль, но другого пути нет. Если только ты не согласна ждать до равноденствия.

— Это сколько? — Спрашиваю я с испуганным любопытством, надеясь что это ну совсем небольшая задержка.
Эрроу Пойнт глядит на небо, думает секунду. — Ну, милая, примерно сорок два дня. Твоё дело может подождать шесть недель, как ты думаешь?

Я качаю головой, и мы просто сидим рядом, не встречаясь взглядами. Белла, счастливая, сворачивается у её копыт. Эрроу Пойнт поворачивает свой янтарный взгляд ко мне.

— У нас есть время, так что пожалуйста, не спеши с ответом, милая. Ты уверена что хочешь этого? Я не смогу вытащить тебя назад. Это билет в один конец.

— Я должна. — отвечаю я упрямо.

— Так все говорят. — отвечает она. — Но ты можешь передумать. До самой последней минуты, ты ещё можешь передумать.

Я вдыхаю. От неё пахнет такой уверенностью, что на мгновение у меня появляются сомнения. Мне правда надо идти? Я вспоминаю Эдвардсов, и решимость укрепляется во мне. Но остается один вопрос.

— Хотела бы спросить, если ты не против… почему ты работаешь с Истинными Людьми? — Я знаю, что это звучит грубо, но мне нужно понять.

— Думаешь, я с ними работаю? — она наклоняет голову и спрашивает риторически, только с короткой паузой. — Я лишь посредница, проводница для тех, кому надо уйти. У меня есть связи, у которых есть свои связи. Иногда они договариваются, и ко мне приходит странник, которому нужно уйти. У меня есть помощник, вместе с ним мы открываем врата. Вот и всё.

— Но ради чего? — настаиваю я.

Она молчит, долго, так что уже кажется, что она не ответит. Даже Белла молчит. Что-то формируется в ощущении, которое излучает единорожка, тёмное, плотное и горькое, как семя или косточка.

Я непроизвольно заглядываю глубже. Это не гнилая ненависть. Это решимость исполнять долг, упорно, до самого конца. В корнях этого чувства — презрение, к кому-то или чему-то.

Только когда печальный зов туманного горна возвещает полдень, она наконец, говорит. Я едва слышу её слова за громким низким ревом, но, услышав, поднимаю голову в удивлении.

— Мой отец был из Эквестрии. То, что я делаю… исправляет его ошибки, милая. Однажды он пошёл на страшный риск, не рассчитав как следует последствий. Пожалуйста, не спрашивай дальше. Ты славная пони, но я не могу сказать больше.

Во мне разгорается надежда. Я спрашиваю затаив дыхание:

— Ты можешь взять… других путешественников, не меня?

— Кого, милая? — спрашивает она тем же спокойным, мелодичным голосом.

— Пару людей? — спрашиваю я. — Дорогих мне. Всё это… путешествие — ради того, чтобы помочь им.

Выражение Эрроу Пойнт смягчается. — Ох милая, хотела бы я чтобы всё было так просто. — она медленно качает головой. — Врата — не путь для людей. Магия слишком сильна. Она поглотит их, не успеют они подойти и на три шага.

Надежда рушится снова. — То есть, они не смогут… никогда?

— Нет, милая. Мне очень жаль.

Она смотрит на меня и в её голосе слышится новый повод для беспокойства. — А что касается тебя, Роуэн… ты ходила старыми путями, верно? Я чувствую их в тебе. Эти крылья принадлежат одной реальности, но Эквестрия — иная реальность, и я не представляю, насколько они совместимы. Я могу открыть путь, но не могу обещать что он примет тебя.

Слёзы замутняют мой взгляд, горячие и внезапные. Она видит мое горе и утыкается мне в плечо.

— Тише. Мы встретим эту бурю, когда придет её время. Мы попытаемся, милая. Что мы ещё можем сделать?
Я киваю. Малышка Белла лижет кончик моего крыла. Маленькое, слабое касание. Совсем немного, но оно возвращает в реальность.

Всего лишь ещё одно препятствие на пути. Я разберусь и с этим. Чтобы лететь, надо продолжать махать крыльями. Так и здесь.