На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 25: Проснуться ещё раз.

На этот раз мне в Эквестрии спешить некуда. Срочные дела, судьбы людей и миров более не взвалены на мою спину. Я доверяю Твайлайт Спаркл и её друзьям что они сообщат моим близким, что я в безопасности. Мой новый Улей не злой, он не рвется к власти; даже  у Барьера не возникает проблем с ним.

Поэтому до встречи с Принцессами, я первым делом извиняюсь и прошусь в гостевую комнату, а затем и вовсе спрашиваю нельзя ли перенести большой разговор на день, ну хотя бы до вечера. Они милостиво соглашаются.

Я наслаждаюсь долгим, заслуженным отдыхом, на этот раз без кошмаров. Я ныряю в прохладные, окрашенные лунным светом шелковые простыни гостевой кровати и не шевелюсь, пока полуденное солнце, льющееся из арочного окна не добирается до моей кровати. Я пробуждаюсь в мелодичном звоне Кантерлотских колоколов и запахе садовых роз внизу. В первый раз за последнее время — по ощущениям за целую вечность, а на самом деле около недели — я чувствую покой. Великолепное перо слегка блестит на тумбочке; с утра я подхватываю его.

В этот светлый выходной день я могу свободно дышать. С дюжиной золотых монет в сумке, оставленных мне в той же тумбочке гостевой комнаты, с цилиндром и с пером, снова воткнутым в гриву, я гуляю по улицам Кантерлота: не как Посланница или как Королева, но как туристка. Город перехватывает дыхание красотой белоснежного мрамора и золотой филиграни, башен, пронзающих облака, и балконов закутанных в цветущие лозы, чьи цвета меняются с углом освещения. Пони здесь куда более сдержанные чем в Понивилле. Их движения грациозны, их гривы и хвосты изысканно оформлены умелыми копытами мастеров. Те, кто не обладает тем же аристократическим обликом, всё же отличаются схожей манерой держаться. Кажется, здесь даже представители низших слоёв общества держатся с достоинством и благопристойностью, подобающими элите

Иногда они подходят —  тихо, вежливо любопытствуя. Я не знаю языка чтобы ответить им на местном мелодичным наречии, и на этот раз меня не сопровождает переводчик, и только пара пони говорит по-английски, и то довольно ломано. Но жизнь Эш Трейс, в которую я погружалась, дарит мне нежданное, но инстинктивное понимание — я распознаю приветствие, прощание, «как дела» и «как интересно!», могу уловить самые основные связи между звуками и идеями. Благодаря этому я не совсем чужая на этой прогулке. Могу легко вжиться в роль наивной туристки что с удовольствием и делаю. Так, например, узнаю, что многие  пони находят мой цилиндр очаровательным; но — к добру ли, к худу — сегодня я не встречаю других землян.

Погуляв несколько часов, я нахожу кусок шелковой ткани чтобы прикрыть мои Метки — они привлекают слишком много внимания, видимо, кажутся слишком нездешними, слишком детальными. Я пытаюсь платить за ткань, но симпатичный жеребец лишь отмахивается от меня и пытается передать большими светло-карими глазами, что всё нормально.

Местная кухня — приключение сама по себе. Я трачу на неё половину своих монет, но каждое блюдо дарит незабываемые ощущения. Я пробую купленные на улице разогретые на солнечных лучах пирожки с облачникой, такие легкие, что растворяются на языке, оставляя сладость и привкус горного воздуха. Я пробую кипящие леденцы — они сияют изнутри и слегка вибрируют магией, которая гудит ушах. Их вкус надолго остается во рту.

На ланч я захожу в маленькое кафе и заказываю миску звездносветного бульона — мерцающего супа, на вкус как пряная репа, в котором летают маленькие световые пылинки, как светлячки. Я пью из хрустального фужера нектарную росу с насыщенным вкусом клубники, утреннего тумана и первых лучей заката. Она помогает смыть последние липкие тени людской крепости.

Позже, после обеда, любопытство уводит меня прочь от безупречно ухоженных верхних террас. Я взлетаю, чтобы спикировать вниз, спуститься вдоль крутого склона горы, на котором выстроен Кантерлот. Здесь я вижу подножие города: сеть акведуков и каналов, вырезанных прямо в склоне горы, их русла облицованы сверкающим мрамором. Туман бесчисленных водосбросов охлаждает голову, когда я пролетаю мимо, глядя как чистая вода течет по идеально спроектированным потокам. На отдельном выступе я высматриваю маленькую пристань, там плавно качаются деревянные гондолы с изображением трех золотых монет — трех местных битов, я полагаю. Мягко приземлившись, оставляю деньги на пристани, затем усаживаюсь в гондолу, и она отчаливает, несомая бесшумным течением. Путешествие спокойно, лодка скользит по туннелям которые раскрываются в потайные гроты, где водопады каскадами спадают в радужные бассейны, питающие каналы ниже. Вода, как я замечаю, ведет себя не как стихия, а как добровольный помощник в устройстве города, она не угрожает перелиться через край, всегда направлена, всегда спокойна. Здесь, в тихом сердце горы, я могу просто быть.

Приближается час заката, и я взлетаю, возвращаясь к бело-золотым башням, где меня встречают Принцессы; они уводят меня прочь от города и горы.

Небо над Кантерхорном — изысканная картина, написанная розовой, желтой и пурпурной красками, зазубренный силуэт горы омывается солнечным светом, который медленно-медленно начинает осознавать своё будущее падение во тьму. Внизу, на широких полях у подножия замка, воздух холоден и чист, напоён запахами сладкого клевера и жасмина. Мы снижаемся вместе, затем неспешно прогуливаемся, слушая первые трели сверчков. Точнее, гигантские аликорны идут, а я лечу в медовом закатном свете чтобы не отставать от них. Я с усилием машу крыльями, и это прекрасное чувство: никогда больше мне не придётся слышать зудящий гул иных крыльев, тех, что теперь остались лишь на моей Метке.

Молчание затягивается в тихом ожидании. Принцесса Селестия разрушает его, голосом похожим на теплое вино: — Ты просила о разговоре, Роуэн Эшворт. Спрашивай, что ты хотела спросить. Мы ответим правду, как мы её знаем.

Я делаю вдох, чистый воздух чуть-чуть успокаивает биение моего сердца. Перо в моей гриве, мерцает как неяркая, успокаивающая свеча.

— Моё путешествие началось с обещания другу, — начинаю я, и мой голос звучит чище, чем я ожидала. — Но стало путешествием в прошлое моей семьи. Я видела воспоминания моей бабушки, её вину. Я прожила их. Я видела, как была нанесена рана, которую меня послали помочь исцелить.

Я перевожу взгляд с добрых древних глаз Селестии на бездонные, сверкающие звездной пылью глаза Луны.

— Я прошу за нее. За Эш Трейс, и за других членов её экспедиции, тех кто выбрал остаться на Земле. Они совершили ужасную ошибку из высокомерия и отчаяния. Но — разве они не заплатили за нее? Могу ли я попросить о помиловании для них?

Принцесса Луна отвечает первая, её голос низок и мелодичен, в нем безошибочно слышиться отзвук самой Эквестрии, как далекий поток в тихой ночи.

— Мы склоним Наше милосердие к их участи, дитя Пепла. Да будет тебе ведомо, что камень — не наказание им, но убежище. Он сохраняет их, как от скорых последствий их деяний, так и от вины, что иначе поглотила бы их.

— Кроме Силвер Плейта и некоторых его наиболее ревностных и жестокосердных последователей, что вернулись через разлом, — добавляет Селестия, ее тон мягок, но непреклонен. — Они не чувствовали сожалений, хотя некоторым хватало ума пытаться изобразить, что голос совести что-то для них значит. За них не проси, Роуэн. Они были отправлены в Преисподнюю.

Слово повисает в остывающем воздухе, тяжелое как саван. Преисподняя, понятие из старейших мифов Земли, обитель теней, лишенных надежд.

—Так значит… смерть? — спрашиваю я, мне в это сложно поверить. — Вы не придумали для них ничего лучше смерти?

Принцесса Селестия глядит на меня, в её глазах отражается свет загорающихся звезд.

— Представь себе страну вечных сумерек, Роуэн. Где есть печаль, но нет страданий. Где тихо, но не пусто. Где поля бледны, а реки медленны и молчаливы. Там обитают души ушедших, не тревожимые нуждами плоти и бегом времени. Они ходят, помнят и общаются с теми, кто пришел ранее. Это место, где души спокойно обдумывают прошедшую жизнь, пока не почувствуют тягу начать заново. Пока не будут готовы переродиться.

Луна кивает:

— Знай же: это не тот безвозвратный мрак, что зовется смертью в твоем мире. Участь тех, чей путь не пролегает через наши берега — мы постигали ее долгие века нашего бдения, и знание это несет в себе скорбь, о которой мы не говорим всуе. Твои мертвые не несут в себе света, который был бы поистине их собственным; они таятся внутри живых, и их существование поддерживают те, кто хранит о них память. Это тоже форма бытия — куда более блеклая и зыбкая, нежели та, что ведома нам, — но всё же бытие. Мы чувствуем это гаснущее эхо в сердцах оставшихся — ибо твои мертвые пребывают здесь лишь до тех пор, пока живые удерживают их, — и это эхо ранит наши сердца. По сравнению с этим, для пони смерть — лишь переход к иному берегу.

Небесные Сестры замедляют шаг до полной остановки, и только спустя короткое время Луна продолжает.

— Для пони истинная суть их души остается. Остаток живого тепла, эхо долгого путешествия, что зовется жизнью — тоже. Но разум — это огромная и захламлённая библиотека, чьи полки стенают от тяжести всех прожитых мгновений. Перенести каждый том из прошлой жизни в новую непосильная ноша для любой души. В тихих землях Преисподней, под любящим взором Третьей Сестры, они выберут самое ценное. Они выберут — любовь к жеребенку, свет утренней зари, прикосновение друга — и эти драгоценности останутся, не померкнут. Они посеют их в своей душе, семена света, которые расправятся в ростки новой жизни. Что же до остального, — продолжает она мелодичным, но спокойным голосом, — свинцовая тяжесть сожалений и пыль обычных дней тоже останутся в томах Преисподней, ждать своих историков, но бремя их навсегда снимается с души, что несла его. Мы не разбрасываемся подобным наказанием, Роуэн, но деяния, подобные тем, что они сотворили, должны иметь последствия.

— Это всё ещё смертный приговор, — киваю я, не в знак отрицания, но в знак понимания, — Но — ваша смерть мягче нашей, да? А Аргент Комет, мой дед, он тоже был казнен? А что с другими моими бабушкой и дедушкой? Феникс Аргента обещал, что здесь, в Эквестрии меня ждет семья. Он сказал... что мои бабушки и дедушки были из Эквестрии. Это — правда? И, прежде чем вы ответите, мой последний вопрос: можете ли вы освободить хотя бы тех, кто заточен в камень? Эш Трейс умоляла меня попросить о ней, но как Королева, я считаю нужным попросить за всю экспедицию.

Выражение лица Принцессы Селестии сменяется печалью, которая кажется такой же древней, как горы вокруг нас.

— Аргент Комет не был казнен, Роуэн. Он сам выбрал свою судьбу. До его возвращения, ему было позволено остаться жить, по причине его искреннего раскаяния. Годами он старался загладить вину перед Эквестрией, облегчая путешествие между мирами, пока однажды сам не подал прошение об отправке в Преисподнюю. Он видел это как единственный способ заглушить крик совести.

— Что же до других твоих предков, — Луна подхватывает ответ, её голос как нежные успокаивающие сумерки, — огненная птица не обманула тебя, хотя знай, что правда была донесена тебе лишь наполовину. Не всем пони, оставленным Волне, повезло остаться целыми; но они нашли в себе силы принести в мир новую жизнь. Твой отец родился от союза души, что помнила наши звезды, с душой, что только-только зажглась.

Луна замолкает, уперевшись темными копытами в мягкую почву. Поле освещено солнцем, медленно прячущимся меж горных пиков. Полустертое воспоминание шевелится во мне — здесь происходило действие сна, в котором я догоняла закат... этот закат, именно этот самый.

— Но, подобно Эш Трейс, хотя для твоего пращура и его эквестрийской невесты уже был открыт путь в нашу страну, они выбрали остаться на смертной Земле. Иной долг призвал их. Многие годы они отдали тайной службе, сплетая вуаль защиты для новых пони, укрывая их от недобрых глаз и холодных машин человечества. Когда их долгая служба подошла к концу, они избрали Эквестрию своим домом, и теперь трудятся ради гармонии обоих наших миров. Ты найдешь их на службе у Кози Глоу, вместе с Эрроу Пойнт, дочерью Силвер Плейта.

Я резко вдыхаю,

— Погодите, у него была дочь? Он сумел как-то завести её до казни?

— Нет, сия кобылка осчастливила нашу землю своим присутствием за две зимы до того, как её родителем было предпринято роковое путешествие. И прошло всего несколько лун, как она обрела свою Метку, когда она подала прошение служить у Кози Глоу. — с печалью говорит Луна.

Принцесса Селестия говорит, пока я ставлю напоминалку в моей голове:

— Что подводит нас к последнему вопросу. Ты просишь о помиловании для Эш Трейс и остальных. Твой выбор момента, маленькая Королева, вероятно даже более пророческий, чем ты думаешь. — она делает паузу, скользнув взглядом по темнеющим полям. — Прибытие Дану, пришествие Чейнджлингов… это беспрецедентное событие, последствия которого очень сложно предсказать. Нам нужны будут проводники, посредники, дипломаты — те, кто способен понимать все три мира. Пони, которые знают вкус земного воздуха и остроту земных печалей, и имеют некоторое касательство и к чейнджлингам тоже.

Она глядит на меня, её улыбка ещё добрая, но теперь — планирующая.

— Мы исполним твою просьбу, но с одним условием. Эш Трейс и остальные будут выпущены из камня. Они будут помилованы. Но вместе со свободой они получат новое предназначение. Они составят ядро нового дипломатического корпуса, первого официального моста между Землей, Лесом, и Эквестрией. Под твоим ведением. Они будут трудиться, чтобы исцелить рану, которую помогли нанести, не как заключенные, но как творцы новой гармонии.

Я зависаю в воздухе, лишившись дара речи. Это больше чем я смела надеяться — помилование, предназначение, семья.

— Выбор, как всегда, за ними, — мягко добавляет Луна. — Но мы полагаем, что они согласятся. Ибо вина это тяжкий камень, а они несут это бремя уже многие годы.

— Вот только, маленькая Королева, — из голоса Селестии полностью исчезает обычная доброта, — Тебе придется умереть, чтобы взять на себя эту задачу. Ибо подобные дела нельзя доверять смертным. Её рог вспыхивает чистым золотом, и солнце спешит провалиться за горизонт.

Эти слова гонят волну страха по позвоночнику, как молния с черных грозовых небес. Запах клевера становится приторным, нежные трели сверчков — хором насмешек. На момент, в который замирает моё сердце, я снова оказываюсь в комнате управления крепости, запавшие глаза старика прожигают меня, отчетливый запах смерти висит в воздухе. Я отшатываюсь, суматошно хлопая крыльями, мирная тишина вечера разбита вдребезги. Мой голос — задушенный шепот. Незаметный, затерянный меж двух космических сущностей.

— Умереть?!

— Твоя смертность — это слабость. Твои часы бегут слишком быстро для предстоящей долгой работы, — проясняет Селестия, теплота возвращается в её голос, но теперь это не согревающее тепло, а давящий жар. — Дану неимоверно древняя. Баланс, которого мы должны достичь, потребует дипломатического танца длиною в  тысячелетия. Твои дедушки, твой новый дипломатический корпус — они пони, и их жизни, какими бы долгими они ни были, конечны. Эта задача требует константы, якоря — лидера, который не угаснет с годами, который может учиться, расти и вести за собой веками.

— Как? — спрашиваю я, пытаясь дышать. — За что? Я могу отказаться?

— Нет, к сожалению, не можешь, — непреклонно отвечает Селестия. — во-первых, иначе твои тени однажды дорастут до того, что поглотят тебя. Второе, более важное — то, что, ты уже сделала свой выбор и теперь должна повторить его. Твоё перо, то что воткнуто у тебя в гриве. Временная петля должна быть закрыта; аликорн, которая отправила тебе перо, аликорн, которая помогла тебе пережить столкновение в крепости, одолжив тебе полную мощь твоего же собственного, расцветшего в будущем таланта — она будет существовать, она теперь должна существовать. Хотя, в теории, ты можешь разорвать петлю, но это приведет к парадоксу с катастрофическими последствиями. Чтобы твое предвидение работало, будущее в первую очередь должно было уже случиться.

— Как это будет? — спрашиваю я, едва слыша собственный голос сквозь звон в ушах. Мои крылья уже сдались, я сижу на холодной земле между двумя небесными гигантами, без надежд, без сил.

— Ты умрешь, — повторяет Селестия, — Затем вернешься к нам, отныне навеки неизменная, определяемая только твоим предназначением, твоей судьбой, твоим местом; пока однажды, много тысяч лет спустя, ты тоже не решишь перевообразить себя во что-то совершенно другое, в процессе, сильно отличающемся от реинкарнации смертных пони. А до того богини продолжают жить.

— Как? — спрашиваю я, видя как их рога зажигаются золотым и полночным синим. — Подождите, прошу! Можете вы подождать совсем чуть-чуть? Вы совсем не дали мне времени, я не готова!

— Течение времени — это не та игра которую можно поставить на паузу, маленькая, — голос Селестии как мягкая, но неостановимая волна. — Парадокс уже создан, он уже всегда был. Перо было отправлено. Мы должны теперь, как самое малое, пресечь твою смертность — после этого ты сможешь ждать.

— Прошла целая вечность, с тех пор как бремя смертности лежало на нас, как сейчас оно лежит на тебе. Знай, что мы не недооцениваем важность этого момента, маленькая Эш. Мы не можем попросить тебя не бояться, мы только лишь просим тебя быть храброй.

Мой ум кричит — но что толку драться или бежать против божественной мощи и неотвратимой судьбы? Они хотят отобрать мою жизнь, мою собственную, маленькую жизнь, которую эти бессмертные совсем не понимают, c ободранными ногами, c любимыми книжками, и вылетать из окна дома в ясный день. Они просят меня обменять это на целую вечность ответственности, о которой я не просила. От нечестности этого физически больно, как от удара по горлу.

Голос Луны, как шепот в центре урагана, кажется, отвечает на те самые мысли, которые я не высказала вслух. Она склоняется ко мне, её рог всё ещё сияет эфирным синим.

— Не бойся потерять те простые удовольствия, что наполняют теплом смертную жизнь, — говорит она мне. — Вкус простого пирога с овсянкой, радость полета — и даже та любовь, что ещё не вполне разгорелась в твоем маленьком сердце, но о которой ты уже знаешь, что она тебя ждет. Эти вещи не будут отняты у тебя, маленькая Эш. Они будут вплетены в полотно того, чем ты станешь. Они будут отзываться иначе, возможно — как любимая песня, услышанная с большой высоты, с нотами менее отчетливыми, но мелодий более возвышенной. Это перемена не означает конца. Радость будет, но она будет не как летящая искра, а как ровное пламя твоего бессмертного существа.

Я киваю и думаю о пере. Я чувствую его фантомное тепло в своей гриве. Аликорн, которой я стану — она послала его, потому что знала, что этот момент настанет. Она решила обеспечить собственное существование, замкнуть петлю. Действительно ли это необходимо? Это единственный путь?

Может, и нет. Может быть, я смогу разрешить один парадокс другим? Если это будущая версия меня послала это перо назад во времени, обязана ли я стать этой пони? В конце концов, та будущая версия меня существует — или будет существовать. Что если я вместо этого просто пошлю назад то же самое перо, что было послано мне? Но если я сделаю это, не переложу ли я этот момент на другую себя? Примет ли она то же решение, что принимаю сейчас я — спихнуть ответственность на еще одну меня?

Пока эти варианты проносятся у меня в голове, вместе с ними приходят и видения, дарованные моим предвидением — и оно, как и всегда, отказывается приукрашивать любое из них. Я вижу себя в многих дюжинах времён, и каждая выглядит немного иначе. Те, кто принимает эту ответственность с достоинством и благородством, несут её явно: их груз очевиден, века этой тяжести, вписанные в их выправку — настоящие и лишенные всякого лоска, — но это бремя нашло в них свою форму, а они — в нём. Те же, кто соглашается лишь с угрюмой покорностью, расплачиваются иначе; бремя остается неразрешённым, как напряжение в мышцах, которые не удаётся размять.

Лишь немногие воплощают в жизнь ту самую лазейку, о которой я подумала половину минуты назад.

Для некоторых из них это срабатывает — хотя никогда не проходит так гладко, как я надеялась, и никогда не делается в одиночку: требование этого момента отменяется лишь потому, что какая-то дальнейшая версия принимает корону вместо неё и, подобно тому, как моё собственное перо однажды сделало для меня, тянется в прошлое, чтобы не дать Улью поглотить её. То, что ей остается — это более ограниченная, но куда более спокойная жизнь, защищенный покой, — купленный для нее, хотя она может никогда об этом не узнать, иною мной.

Для остальных петля лишь закручивается дальше, каждая версия меня передает этот момент следующей — и в этих случаях предвидение показывает мне то, что оно показывает всегда: счет к оплате.

В одном из видений мой Улей переживает меня после тяжелой, безжалостной зимы; лишенные поводыря, тени тянутся к скорби и находят её в нашем доме, на кухне, всё ещё пахнущей кофе, в теле кобылы, которая слишком долго не гасила свет за своим окном, слишком долго ждала и дождалась совершенно не той гостьи.

В другом встреча с Эш Трейс проходит почти гладко — я использую слово «возмещение», когда следовало сказать «предназначение», и Эш видит клетку там, где я подразумевала дверь. Она уходит, и через несколько дней встречает человека с папкой и правительством за спиной, которое ищет свидетеля определённых исторических событий, и Эш — в точности та, кого они ищут. Эш подписывает бумаги из лучших побуждений; никто не объясняет ей, что этот документ — не дача свидетельских показаний. Я вижу третий пункт договора, и границу, в которую он в конечном итоге затвердевает, и год, когда первый патруль открывает через неё огонь.

И в самом далеком и тяжелом из них, где достаточное количество версий меня передали этот момент дальше, так что цепь окончательно провисает, стоит музейная витрина с маленькой каменной фигуркой внутри. На табличке под ней написано «происхождение неизвестно», и пони, стоящая перед ней, не чувствует эха в камне и уходит прочь.

Видя все эти возможности, я понимаю, что я не беспомощна в этот момент. У меня есть выбор. У меня всегда будет выбор.

И тут мысль, вокруг которой я кружила всё это время, вырисовывается предельно ясно: в тронном зале я стояла перед Дану и требовала ответа: «Ты спросила их?». Она этого не сделала — не по-настоящему, не в достаточной мере. И Селестия не спрашивает меня, по крайней мере, не так, чтобы я могла отказаться. Я жду, когда внутри поднимется возмущение. Оно поднимается. А затем я думаю об упрямом смехе Люси, о запахе маминого кофе и о каждом пони и человеке на Земле, которых тоже никто не спрашивал, в каком мире им рождаться. Этому возмущению просто не за что зацепиться. Если это ради них — а это так, и так было всегда, — то я могу побыть той, кого не спросили.

Делаю глубокий вдох. Удушающая тяжесть спадает с меня, и остается лишь память об обещании. Только приняв эту ответственность, я смогу по-настоящему сдержать свое обещание и стать вечным щитом для мира, который я люблю.

Воля к сопротивлению утекает из меня, сменяясь странным утешением — как будто смотришь домашнее видео с давних праздников. Слезы текут по моему лицу, но на губах играет горько-радостная улыбка: ведь это, по большей части, прощание.

Может, я не проживу ту жизнь, которую всегда хотела, не узнаю, как продолжится моя любовь после нежного касания романтики, и не поучаствую в безумных затеях, в которые меня могли бы втянуть друзья, но где-то в этой бесконечности возможностей есть одна из множества «я», которая проживет всё это — и даже больше. Это странное чувство — успокаивать себя мыслью о том, что другая версия тебя живет жизнью, о которой ты могла лишь мечтать, — но меня это всё равно утешает. Мне нужно еще несколько минут, и Принцессы ждут меня в темнеющей эквестрийской ночи.

— Что нужно делать? — спрашиваю я шмыгнув носом в последний раз, поднимая на них глаза.

— Тебе ведомо как пробуждаются ото сна, — говорит Луна. — Теперь же, пробудись от яви. Иди тем же путем, что ведет из мира снов в мир яви, но не останавливайся, продолжай идти дальше. Проснись — дальше и вновь, на Вечную сторону.

Я сижу, моргая и не понимая о чём она, пока Эквестрия вокруг не становится слишком резкой, затем рассыпается и растворяется во тьме, и аура рога Луны сияет сквозь неё, единственный голубой свет здесь, за которым я следую в сторону, о существовании которой не подозревала ранее, пока темнота понемногу не превращается в невозможный белый.

Я оказываюсь в перламутровом мире белого камня и руин, где непонятно, есть ли под копытами какая-то поверхность, и кажется, что даже сам воздух сияет белизной; в нем нет дымки, нет неба, нет горизонта, только белизна, которая тем белее, чем дальше я пытаюсь заглянуть, и разрушенные колонны и статуи из мрамора, гранита и известняка. Деревья здесь есть, но они лишь каменные изваяния, а речное русло наполнено льдом; ни животного, ни птицы, ни звука.

Ни звука — пока аликорны не начинают петь мне.

Песнь поначалу ощущается как вибрация. Она приходит из замерзшего ничто и проникает в меня сквозь копыта, как гармония, которая расплавляет саму суть меня. Абсолютная белизна безмолвного мира смягчается, сам воздух, кажется, сплетает мелодию. Голос Принцессы Селестии — это звон чистого солнечного света, тепло, которое плавит лед в речном русле и заставляет призрачно светиться каменные деревья. Голос Принцессы Луны — контрапункт, поток холодного лунного света, придает руинам глубину и определенность, в нем вес звездного света и покой древней ночи.

Путь твой ныне близится к концу,
Сказки расцветают в лунном свете,
Сердце что стучит в твоей груди,
Ты раскрой и комнату покинь.
Страхи и опасности твои,
Все пути сошлись в священном месте,
Здесь ты мир желанный обретешь,
В солнечной безвременной тиши.

В этой строфе их голоса сплетаются в идеальной гармонии что плывет сквозь меня, а не только вокруг. Белый свет мягко пульсирует вместе с песней, я чувствую как тревожное, смертное биение моего сердца замедляется, обретает новый, устойчивый ритм, синхронный этой космической гармонии. Принцессы сказали что я умру — но это ощущается не так. Это что-то совсем иное. Моя личность останется, мое тело не будет разрушено, лишь изменено. Это не смерть; это завершение, высшая точка жизни.

Луна продолжает в одиночестве, и бескрайняя, обжигающая белизна мира смягчается касанием голубого.

Ты смогла устоять в глубине хищной ночи,
Где голодные тени кружат и сбивают с пути,
Белый свет в своем сердце отважном ты стойко хранила,
Ради клятвы твоей чтобы друга от смерти спасти.
Встала против войны и великого страшного горя,
И стояла когда все надежды истаяли ты,
Так позволь же сиянью рассвета взойти над тобою,
Разгореться огню, что рождается в сердце внутри.

Я заново переживаю холодное воспоминание о крепости, ужасные угрозы Митча, но голос Луны всё меняет. Это не травматический опыт, это победа, которой я завершила свое испытание. Свет которым я стала для Пьера и Хелен, свет отчаянной надежды, что я несла, этот холодный огонь вновь сияет в моей груди, ровное сияние которое созывает тени и в их новый дом. Я чувствую, как тело становится легче, физические оковы костей и мускулов теперь ощущаются как старая кожа, которую я переросла, не понимая этого, которая скоро сойдет, уступив место чему-то большему.

Луна переходит к следующей строфе, всё ещё одна, Селестия мелодичным тоном аккомпанирует ей без слов.

Для теней что когда-то в душе твоей жили,
Ты их тьму заглушила и жалобный стон,
Словом добрым природу их благословила,
Предназначение дала и закон.
Им, рожденным из тьмы, что голодны до ночи,
Ты рассвет показала и милость зари,
Стань для них маяком, стань священным их светом,
Долго ждали они: их из тьмы поведи.

Она поёт обо мне — о Королеве Улья, о тьме, которую я несу, но не чтобы проклясть, а чтобы успокоить, обещая будущее, где тени не будут внушающим страх оружием безумных тиранов и чудовищ, но инструментами доброго правителя, для больших и малых дел.

Сестры вновь объединяют голоса, каждая следующая строка немного выше, и я обнаруживаю что воспаряю без крыльев, выше и выше, поднимаемая самой песней.

Больше не пешка и больше не жертва,
Ты обещание нового дня.
Тем милосердием, что освобождает
Ты созидала себя.

Встретившись ты с тьмой лишь стала цельной,
Полнится добром твоя душа,
С Мудростью как с истинной короной,
Смертная глава завершена.

Сфокусированные лучи рогов перекрещиваются на мне, и в последней безболезненной вспышке я перестаю существовать.

Я не трачу время на то, чтобы быть мертвой; где-то там остается огромное ничто, из которого я ничего не запоминаю; а затем я возникаю вновь, в ночном небе Земли. Я падаю, медленно летящей кадмиево-красной искрой. Я не оставляю кратера; грандиозная вспышка также не возвещает о моем прибытии; я просто продолжаю быть, как была всегда, и как буду всегда, моя душа пропитана белой вечностью, и ещё в ней мой собственный маленький улей теней, настроенный на Землю.

Я вхожу в свой дом, поднимаюсь по лестнице без звука — даже скрипучая ступенька не предаёт меня. Вхожу в комнату и обнимаю маму сзади, когда она выглядывает из окна, мой подбородок утопает в её гриве, нос наполняет её не кофейный запах, мой рог между её ушей.

Всё остальное потом, но сейчас:

— Я дома, мама. Наконец, я дома насовсем. Люблю тебя.

Слезы проливаются неохотно, но как только начинают, мне их уже не остановить. Став бессмертной, научиться контролировать обычные эмоции — на это нужно будет время. А сейчас я буду наслаждаться тем временем, что отведено мне с моей семьей.

Затем она разворачивается, чтобы обнять меня крепко и прошептать — Роуэн? Что случилось? Расскажи мне всё! — и я таю от радости и облегчения, даже если они слегка приглушены.