На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 23: Протокол "Предательство"

— Наконец-то тишина, — произносит он.

Как по мне, тут нет никакой тишины: Нагльфар всё так же гудит из-под земли, но я понимаю, о чём говорит мой враг. Тон его одновременно резок и спокоен, голос высок, почти мелодичен. Единорог неспешно сходит с возвышения, ступая на каменный пол совершенно беззвучно. — Я должен поблагодарить тебя, Посланница. Впервые за сорок восемь лет этот шум прекратился.

Я стою у разбитых консолей, всё ещё начеку, и слушаю. Он говорит со мной. Это уже что-то.

Единорог смотрит на меня и медленно моргает. — Шёпоты, которые жили в тебе… стали куда разговорчивей, получив во мне более радушного хозяина. Они хотят, чтобы кто-то их понимал, и хотят этого ещё больше после того, как ты предала их. Они говорят очень ясно, Роуэн Эшворт. Они рассказали мне всё. Что ты солгала мне. Я знаю об истинном предназначении Нагльфара. Что он должен был покончить с пони, но при этом лоботомировать человечество. На самом деле, Роуэн, ты должна понимать: я теперь знаю всё, что знаешь ты.

Задним числом я понимаю, насколько очевидно то, что он говорит. Беспомощность накатывает на меня, затем отступает. Я справлюсь. Так или иначе.

Единорог почему-то пока не нападает. Так и стоит там, роняя слова, обдуманно, неспешно.

— Ты, конечно же, можешь бежать, — спокойно продолжает он. — Вероятно, тебе хватит сил вырваться из моей крепости. Возможно даже из страны. Или ты можешь остаться и сразиться со мной. Люди на этой базе понесут потери, потому что я не стану сдерживать свою магию. Мне потребуется какое-то время, чтобы понять, как переиграть твоё предвидение — но у меня уже есть идея. Ты ведь навела мороки на Марию, на меня и охранников, да? Интересно, как будет работать твое предвидение если ты сама окажешься в таком мороке?

Я… по правде говоря, не знаю. И сильно сомневаюсь, что хочу проверить на практике.

Он кивает; конечно, он чувствует мой внезапный страх.

— Так что у тебя выбор: дерись или беги. Но, если ты сбежишь, я сделаю вывод, что твое видение было только уловкой чтобы спасти твой народ, и тогда я запущу Нагльфар. Напрямую замкну ключевую схему. Мне это легко. Мне — теперешнему. Это всё ещё будет меньшим из двух зол. Нагльфар пощадит хотя бы некоторых людей вне досягаемости сигнала, и нам этого хватит, чтобы возродиться.

Серый гигант отводит глаза от меня, скользнув взглядом по своему боку, к его Метке: шестерне, истекающей тенями. Гримаса ненависти искажает его лицо. — Видишь? То, на войну с чем я истратил свою жизнь. Я солдат. И мой долг — защищать родину, человечество, а не оставить им мир мычащих и слюнявых животных. И уж точно не становиться животным самому. Ты сделала это со мной, Роуэн. В точности, как Волна с моей девушкой.

Я моргаю. И слушаю.

— Когда случилась Волна, Клэр, она… стала другой. Она не просто стала… пони. Её разум стал другим. То существо, которое говорило мне что оно Клэр... оно смотрело на меня этими большими глазами, оно говорило, что можем быть счастливы. Но она смотрела на меня не как женщина смотрит на мужчину, которого любит. Она смотрела с жалостью. А через несколько месяцев, когда оказалось что я слишком грубый для её новой, чистой души... она исчезла. Ускакала, чтобы присоединиться к табуну.

Он делает шаг ко мне, его рубиновый взгляд прожигает меня насквозь.

— И с тех пор, с того самого дня, эта проклятая Песнь звенит в голове. Каждый час, каждый день. “Мы друзья. Будь добрее. Люби нас.” Ты думаешь, я был жесток просто так? Эта Песнь — паразит, жеребенок. Она пытается переписать, изменить мою скорбь. Чтобы я улыбался, чтобы забыл, как магия убила женщину, которую я любил, подсунув вместо нее ярко раскрашенную подделку. Жестокость была мне броней. Каждый раз, когда я нажимал на спусковой крючок, каждый раз когда делал на прикладе зарубку, я совершал акт неповиновения. Это был единственный способ заткнуть этот шум, доказать себе что я — всё ещё я

Я гляжу на него, широко раскрыв глаза. Я не могу не чувствоватьслабой, глупой но все же, жалости к чудовищу. Я шмыгаю носом.

Но по телу пробегает озноб. Если он считает, что его реальность под гнётом Песни была бы ложью, то что тогда моя реальность? Теперь я знаю историю Эш Трейс, но всей шкурой чувствую груз того, что до сих пор скрыто. Даже мысль о втором имени моей матери — Синдер Хармони — как слепое пятно в сознании; это воспоминание, которое кто-то тщательно загладил и спрятал там, куда мне не дотянуться. Сколько еще тайн зарыто под половицами моей жизни? Прочен ли фундамент моего дома, или это тоже очередная искусно выстроенная ложь?

Следует легкое движение воздуха, и я смотрю чуть глубже.

Он, несомненно, силен. Его сияние ярко; оно омывает меня волнами чего-то, что ощущается как багряный цвет. Я не вижу цвет глазами, и всё же это видение неизбежно возникает само, так же точно феникс говорил со мной чуть больше недели — и целую вечность назад.

Но в этот раз я склоняюсь к сиянию поближе. Я хочу знать больше.

Сначала я вижу все шрамы убийств, десятилетия бесплодного крестового похода. Двойная доза зелье выжгла из него всюзлобу; но остался холодный каменный фундамент его личности — его принципы, по которым он должен сражаться со мной, потому что я — враждебный пришелец, как в книгах, которые он читал, когда формировался какличность. Воспоминания о том, кем он был, пока не видны, их явно защищает и Улей, и его собственная ярость — он выстроил свое самоопределение на том, чтобы остаться человеком вопреки всему.

Меня бьет дрожь от отвращения — оно такое густое, что меня по-настоящему мутит; кажется, я вязну в окаменевшей грязи его былой ненависти. В его памяти я вижу невинные лица сквозь линзу прицела. Я чувствую фантомную отдачу «Ли-Энфилда» в плечо, которое с каждым убийством становилось всё жестче. Каждый выстрел заглушал Песнь до полной, благословенной тишины — но так ненадолго. Но я должна знать, что произошло на самом деле. Я не могу отвести взгляда, потому что смотрю не глазами.

Я должна узнать, что произошло у них с Клэр.

Он меньше чем Твайлайт Спаркл или Пинки Пай, не такой всепоглощающий как Флаттершай, но он тоже сияет; Я проникаю глубже, продавливая слои ненависти, дальше в прошлое, теперь я знаю его имя, русское происхождение его предков, яростную гордость за место своего рождения — Скрэнтон, Пенсильвания.

Сквозь красноту, я улавливаю слабый образ того, кем он был: молодым человеком, с яркими глазами, чуть за двадцать, пересекающим Атлантику с сердцем полным нерастраченных надежд, жаждущим найти свой путь в жизни, за десяток лет до того как небо разорвет Волна.

След этого человека ещё тут, глубоко погребенный под слоем облегчения что Песнь больше не мучает его. Он не был чудовищем, когда всё началось, но что превратило его в старика? Конечно, между ним и стариком была целая цепь поступков и решений, и всё же я ищу семя — первое пятнышко тьмы, которое важнее всего. И не только ради Клэр.

Я продолжаю смотреть, откровение длится одну болезненную секунду: у него нет защиты от собственной магии, нет опыта подавления духовного зрения. История его жизни невыносимо отвратительна, но я упорна. Я знаю, что ищу в этой багровой волне — черный жемчуг, погребенный на самом дне, правду, которую я должна увидеть.

Тени наползают чтобы скрыть это, но медленно, слишком медленно; среди прочего, теперь я знаю, я нашла ту память, которую он пытался похоронить под слоями ненависти. Я узнаю ответ на оба моих вопроса — в одну ослепительную секунду.

Я гляжу на него и холодный ужас омывает меня.

— Ты лжёшь, — шепчу я.

Он застывает.

— Что?

— Она не бросала тебя, — говорю я, новое знание пылает ярчайшим красным внутри моей головы. — Она не ушла. Она говорила с тобой. Она держала тебя передними ногами, умоляла заглянуть за мех и магию, увидеть женщину, которую ты любил.

Я делаю шаг вперед, мой голос дрожит от отвращения, которое я больше не могу и не буду сдерживать.

— Ты не мог вынести этого. Не мог вынести то, что она стала другой. Первая зарубка на прикладе твоей Ли-Энфилд... Это не был какой-то безымянный пони-разведчик, так ведь? И тебе стало... хорошо. Ты ощутил покой, ненадолго, пока тебе не стало намного, намного хуже.

На секунду, я вижу: серый единорог ранен моими словами. Образ стойкого солдата дал трещину, за которой виден испуганный, виноватый человек. Но трещина мгновенно зарастает.

— Это был монстр, укравший её память! — огрызается единорог, его голос отражается эхом от стерильных металлических стоек. — Когда я спускал курок, я понимал что сделала эта магия на самом деле. Я освободил её! Я потратил полвека на то чтобы её смерть не стала напрасной. Я построил эту крепость ради этого!

Он яростно глядит на консоли, тяжело дыша. — Не смей судить меня, монстр. Я сделал тяжкий выбор.

Я вижу как его гнев на минуту гаснет. Как ненависть... спадает. Человек внутри уже почти согласен принять вину, неправоту, грех.

Почти.

Он зажмуривается, его челюсть дрожит. Когда он открывает глаза, рубиновый свет в них становится холоднее — он словно отчаянно пытается затянуть льдом ту трещину, которую я только что пробила.

— Моё прошлое не меняет задачу, — говорит он, и его голос переходит на резкий, натянутый шёпот. — И у меня есть свой собственный финальный отчёт, Посланница. Лично, от меня — тебе.

В слабом свете, проникающемиз коридора, он делает ещё один шаг ко мне.

— Те, в Нова Кории, что создали для нас Нагльфар… Они нам не друзья. Они вручили нам оружие, но им нельзя верить. В этом ты в самом деле меня убедила. Допустим, я верю в правду, скрытую за твоей ложью. Допустим, это не две лжи, наложенные одна на другую. Шепоты говорят мне именно так. Они напуганы. Они не уверены, смогут ли это пережить. Поэтому сейчас мы активируем Протокол Предательства. Вместе. Убедимся что Нагльфар никогда не будет запущен. Человеком… или чем-то ещё. С твоим предвидением ты можешь убедиться что Протокол создан именно для этого.

Я передёргиваюсь. Конечно же, я знаю что он скажет потом, и он знает, что я знаю. Я киваю, не только побуждая его говорить дальше, но и в знак согласия.

— А затем, — говорит он, его голос опускается до низкого, мрачного тона, — вместо того чтобы устраивать долгую битву, которая сравняет с землей твой любимый город, ты встанешь неподвижно. И позволишь покончить с тобой. Уж это я с тебя получу. — Он видит вопрос в моих глазах и отвечает прежде, чем я успеваю спросить. — Это мое решение, как солдата. Ты была достойным противником. Ты превзошла меня. Я дам тебе почетную смерть. А сам получу удовлетворение, зная что выполнил свою последнюю миссию. Если ты откажешься раньше, чем мы покончим с Нагльфаром, — добавляет он, голосом лишенным эмоций, — тогда мне ничего не останется, кроме как решить что твое видение всё-таки было ложью, а мое изначальное решение верным. Тогда я запущу Нагльфар. Моя жизнь бесполезна в таком… виде. Если же ты откажешься после, тебе придется сражаться со мной в замкнутом пространстве. Ты не сможешь телепортироваться — а я теперь могу, благодаря твоему подарку — и рано или поздно я одолею тебя.

В его голосе окончательный приговор. Мой ум несется вскачь, предвидение показывает мне дюжину вариантов, чем это может закончится, и ни в одном из них я не выхожу из крепости живой. Но смерть — не вариант. Нельзя оставлять мой город, моих друзей, мою семью в его тени.

Мне нужно время. И чудо.

— Решение солдата, — эхом отзываюсь я, неожиданно ровным голосом. — Тогда я, как тоже солдат, требую последней почести. — я встречаю его рубиновый взгляд не вздрогнув. — Прежде чем мы продолжим, я прошу разрешения написать прощальное письмо, моим родителям.

Что-то — удивление? подозрение? Наверное, то и другое — появляется в выражении его лица. Долгие мгновения он просто смотрит на меня. — Сентиментальный жест. Я полагал, ты теперь выше этого.

— Я всё ещё их дочь — отвечаю я просто.

— Хорошо, — заключает он, в его голосе снова намек на его старую, усталую злобу, — но ты будешь писать прямо здесь. И будешь зачитывать вслух каждое слово, пока пишешь. Одна неверная фраза, один намек на кодовое сообщение, и не будет ни письма, ни снисхождения, ни пощады.

— Согласна. — я открываю сумку, всё ещё шкворчащую от одного из его кислотных выстрелов. Я стараюсь не делать резких движений. Кровь стекает по бедру из вновь открывшейся раны — старый нож разрезал слишком глубоко, и у меня больше нет Улья, чтобы зажать её.

Я почти вижу со стороны как достаю из сумки чистый лист полупрозрачной бумаги, слегка пахнущей спелыми яблоками.

Моё сердце на мгновение замирает. Я не положила в сумку карандаш, он остался в моей комнате. Это не страшно, я могу опросить у Митча... стоп, он называл мне своё имя? Нет, ещё нет. Он скажет мне его, когда соберется меня казнить. Но сейчас мне надо подумать.

Я рысью подбегаю к своей шляпе, молча лежащей у двери. Поднимаю её и слегка обтираю край. Снова отыскиваю внутри себя слабую надежду — что-нибудь, что угодно? Переворачиваю шляпу и из её непроницаемой глубины, к моему искреннему немому удивлению, выпадает на пол простая самопишущая ручка.

Что ж, это знак. Надеваю шляпу обратно.

Единорог глядит на меня, наклонив голову. — Реквизит для прощального фокуса, — негромко замечает он.

Я устраиваюсь на полу возле стола, положив бумагу перед собой, ручку осторожно сжимаю в зубах. Делаю глубокий вдох, остро ощутив на языке вкус чернил.

Склоняюсь над бумагой, движение перетягивает мою гриву вперед. В полированном хроме ножки стола, я вижу неровное отражение своей шеи.

Я останавливаюсь. Ручка выпадает на пол.

Кольцевой шрам ожерельем ярко-алой кожи опоясывает шею. Уродливое клеймо, там где ягоды рябины не дали мне сгинуть.

Я выгляжу, как пони, пережившая повешение.

Надвигаю прядь гривы на шрам, чтобы прикрыть от взгляда старика, затем поднимаю ручку. Мне надо закончить письмо.

Я поочередно проговариваю текст вслух и записываю. Иначе это унизительно. Дорогие мама и папа. Если вы это читаете, знайте, что я добралась до крепости, но не смогла вернуться оттуда живой. начинаю я, мой голос слегка отдается эхом в разрушенной комнате управления. В первый раз — а скорее всего, и в последний — я пишу собственный некролог.

Мне жаль, что всё так закончилось. Пожалуйста, знайте, что я люблю вас больше, чем можно выразить словами. Я пишу это, потому что встретила здесь пони, который нуждается в моей помощи. Он напоминает мне тебя, мама. Такой же сильный, такой же уверенный в том, что знает, что нужно миру. Всегда сражавшийся за свои идеи и веривший что это правильно’

Делаю паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Серый единорог глядит на меня с непроницаемым выражением лица.

Я встряхиваю ручку, шарик слегка царапает по бумаге.

Пожалуйста, передайте моим друзьям, что я помнила о них. Скажите Дилану как мне жаль, что я не смогу отплатить за его доброту. Скажите Хэйзу, что я знала, что он любил меня, и как радостно мне было от этого. Скажите, мне жаль, что напугала его. Скажите Полу, я надеюсь он найдет нового пони себе в друзья. Я ушла сюда одна, слишком мало полагаясь на друзей, и это закончилось тем чем закончилось. Прости меня, мама.

Мой голос ломается на последних словах, в нем искренняя дрожь печали и страха. Я позволяю слезе упасть, расплывшись на странице. Это не игра. Часть меня в самом деле прощается.

Мне пора. Не грустите слишком долго. Я буду смотреть на вас со звезд. Со всей моей любовью, всегда, Роуэн.

Я заканчиваю последнее слово и ручка выпадает у меня изо рта с тихим стуком. Серый единорог слегка кивает, жестом угрюмого принятия.

Он приближается ко мне, и рассматривает бумагу. Опускает голову, чтобы понюхать её. — Я чую тут магию, жеребенок? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я чистую правду. — оно переживет большинство обычных случайностей, таких как дождь или пламя.

Он долго глядит на меня, но я не подаюсь. Он позволяет мне подобрать письмо и положить его обратно в сумку.

— Трогательно, — говорит он. — Я постараюсь, чтобы оно пережило мою магию, подберу его с твоего тела и доставлю, куда положено. Теперь, давай закончим с этим.

Он поворачивается и ведёт меня из разрушенного командного центра дальше в крепость, затем мы спускаемся вниз, в глубину. Он возвышается надо мной. Я теперь взрослая пони, но зелья дали ему эквестрийское тело. Мы спускаемся ещё на несколько пролетов, воздух здесь холодней и чище. Мы входим в помещение, которое похоже не столько на военный бункер сколько на стерильную серверную ферму. Стойки гудящих машин огибают стены, их мерцающие огни отражаются в полу из нержавейки. Глубокий гул Нагльфара здесь чувствуется всем телом, им пронизано всё строение.

В центре комнаты, отдельно друг от друга и от других стоек, стоят две одинаковые консоли. Очень простого дизайна — просто серые металлические коробки с интегрированными клавиатурами и монохромными экранами, на них строки зелёного текста.

Он запирает дверь изнутри на кодовый замок. В принципе, я могу прорваться и сквозь это тоже. Я только немного устала умирать, но эта мысль немного улучшает мое настроение. Осилю ли я ещё один веер пророчеств? На самом деле, уже чувствую странное опустошение, будущее расплывчато в моей голове. Эш Трейс всё ещё со мной, поддерживает меня; но я чувствую — она тоже устала. Или, может быть, это лишь мозг дает мне понять, что я достигла предела.

— Архитекторы Молчания из Нова Кориа — не люди. Они никогда не были людьми, несмотря на все наши усилия научить их нашей этике и морали, — произносит серый единорог, его голос звучит плоско в этом стерильном пространстве. — В лучшем случае, они научились их имитировать. Они предложили нам свою помощь, но в качестве меры предосторожности мы добавили эту систему. Протокол требует одновременного ввода двух командных последовательностей с двух различных терминалов. Кнопка мертвеца для кнопки мертвеца.

Он указывает копытом на консоли. — Одна тебе, одна мне. Вводим код авторизации, затем команду полного отключения. Последнюю кнопку мы должны нажать одновременно. Если система обнаружит любое отклонение, она заблокируется навсегда.

Я занимаю место за левой консолью, стальной пол холодит копыта. Экран передо мной — стена текста, на языке, которого я не понимаю, но единственный мигающий курсор предлагает ввод. Перо в моей гриве кажется пульсирует слабым, успокаивающим теплом.

— Код авторизации 2-4-6-0-1, говорит единорог, — Хорошее воспоминание. До Волны. Вводи, сейчас.

Я очень осторожно набираю цифры — эти клавиши не предназначены для копыт, и всё же, одна за другой мягко они щелкают под ногой. Мой враг использует черный отросток тени, чтобы проделать то же самое, ему легче. Экран очищается, выдав подсказку: ОЖИДАЮ КОМАНДЫ.

— Последняя команда, — говорит он, — это «Гьяллахорн». Г-МЯГКИЙ ЗНАК-Я-Л-Л-А-Х-О-Р-Н. Не вздумай опечататься, жеребенок. Точка на конце. Рог, который возвестит о конце света. Подходяще, не правда ли? — Он медленно набирает слово маленькими щупальцами Улья. На этот раз я действую языком, чувствуя каждый удар моего испуганного сердца. Самый важный диктант в моей жизни. Вероятно, и в истории человечества. Мой экран копирует его экран: КОМАНДА РАСПОЗНАНА. ОЖИДАЮ СИНХРОННЫЙ ЗАПУСК.

Внизу, на клавиатуре, большая, отдельно стоящая кнопка начинает мягко мигать красным. Кнопка подписана ИСПОЛН.

Перо медленно, ритмично пульсирует бежевым светом, бросая отсвет на клавиатуру.

— По моей команде, Посланница, — говорит серый единорог, его рубиновые глаза неотрывны от экрана. Он поднимает копыто. — Ради мира, который у тебя нет права унаследовать.

— Ради мира, который ты пытался отравить. — возражаю я мягко.

Он отвечает слабой, невеселой улыбкой. — Три… Два… Один… Давай.

Мы ударяем по кнопкам одновременно. Целый удар сердца не происходит как будто ничего. Затем все огоньки на всех серверный стойках одновременно мигают красным. Звучит сирена, одинокий, разрывающий уши крик, который обрывается так же внезапно как начался.

Затем тишина. Настоящая, такая желанная тишина.

Глубокий, утробный гул Машины Нагльфара стихает. Серверы гаснут, вместо мерцающих огней — темнота. Экраны консолей выдают последнее сообщение простым зеленым текстом:

ОТКЛЮЧЕНИЕ НАГЛЬФАР. УНИЧТОЖЕНИЕ ДАННЫХ.

В подтверждение этому, через несколько секунд в комнате отовсюду раздается резкий, негромкий треск и экраны гаснут. Яростный свет мерцает из всех отверстий серверных стоек. За несколько секунд температура в тысячи градусов превращает электронику внутри в жидкие лужи светящегося расплава.

Молчаливый посреди шипения остывающего металла, теперь уже просто металла, свободного от своего предназначения, серый единорог поворачивает лицо ко мне. Теперь — обещанный с меня долг.

Я встречаю его взгляд и мой ум пускается вскачь. Мой план, написанный между строк моего прощального письма, на чистом отчаянии, требует последней детали, и ещё несколько секунд задержки. Тишина звенит, как натянутый провод. В его рубиновых глазах нет больше злобы, только усталость. Солдат, чья война окончена, и я — его последнее незавершенное дело.

— Последнее слово, Посланница? — спрашивает он мягким, почти ласковым голосом. В его сиянии я чувствую доверительную, уважительную искренность. — Ещё одно письмо, может быть?

Он оглядывается назад, на свою Метку: истекающую тенями шестерню, выжженную на шерсти, прежде чем повернуться назад ко мне.

— Как-то неправильно заканчивать это, не представившись. Я — Митч Марченкофф. — говорит он то, что я уже и так знаю из его сияния. Его рубиновые глаза слегка прищуриваются. Следовало бы назвать и мое звание, но… — Он останавливается и слова застревают у него в глотке. — Скажем так, оно более ничего не значит. Как и всё, что осталось от меня.

— Роуэн Эшворт, приятно познакомиться, Митч. У меня остался один последний вопрос, — говорю я, мой голос звучит на редкость ровно. — Ты только что спас человечество от его собственного оружия. Песнь наконец-то умолкла в твоей голове. Так скажи мне правду... ты действительно солдат, защищающий свой народ? Или ты просто настолько привык к ненависти, что уже не знаешь, кто ты такой без врага?

Он напрягается. Повисает долгая, тяжелая тишина, а затем он издает резкий выдох.

— Ты — воплощение той самой магии, которая погубила мой мир. Ты разделалась с моими солдатами с поразительной эффективностью. Мне не нужна ненависть, чтобы знать, как уходить с оставляемого поля боя. — Он вскидывает голову, и его рубиновые глаза сужаются. — Моя миссия не должна быть закончена до самой окончательной победы, но я умею смотреть в лицо реальности. Я могу признать своё поражение на этой земле сейчас — на моих условиях, поскольку «Истинные люди» всё ещё в силе, и мы — не капитулируем. Конечно, ты не король, чтобы ставить тебе мат, но вполне достойна называться Королевой. — он кивает мне в легчайшем поклоне. — Серьёзная угроза человечеству, которую я могу и должен устранить. И этого, если честно, вполне достаточно.

Он делает шаг в мою сторону и воздух вокруг него начинает трещать. Улей внутри него, лишенный своего заслуженного пира и новой цели, бурлит мрачным, хищным голодом. Отросток тени, темней чем неосвещенные серверы, обертывается вокруг его копыта.

— Ты прав, — говорю я спешно, надеясь замедлить его. — Я — угроза. Но не для тебя. — Я принимаю его взгляд, пытаясь излучать искренность — тени всё равно расскажут ему, что я на самом деле чувствую. — Ты был солдатом. У тебя была цель. Какая теперь твоя цель? Быть чудовищем в мире в котором для тебя нет места? Быть тюремщиком для роя шепотков которые тебя рано или поздно поглотят?

Я вижу сомнение, трещину в его уверенности. Мое предвидение отчаянно работает, удерживая меня над бездной, каждое слово я выбираю среди дюжин других, менее успешных вариантов.

— Есть другой путь, — настаиваю я, слова путаются. — Шепотки рассказали тебе всё, верно? Они рассказали тебе про Дану. Про нашу сделку. Про исцеление которого она ищет. Есть место для тебя, там твое предназначение, не как оружия, но как дипломата, моста меж цивилизаций. Новый вид чейнджлинга: тот, кто понимает обе стороны.

— Я лучше сгнию, — выплёвывает Митч, и его губы кривятся в отвращении. Но огонь в его глазах меркнет. Он так, так сильно устал.

— Смогла бы Клэр, та Клэр, что ты знал, не пони... принять это? — cпрашиваю я, зная что проворачиваю этим нож в его груди; нож, который он сам мне и дал. Это необходимо. Я сделаю что угодно чтобы выжить — и спасти его. — Или скорее она увидела бы в тебе чудовище, которым ты стал?

Он ничего не отвечает, только ворчит — издаёт тихий, низкий, бессловесный рокот. В его сиянии я вижу солдата без войны; того, кто так и не дезертировал, даже когда его Император вынес свой вердикт. Столь достойный уважения, но в то же время столь потерянный в мире, который уже ушёл вперёд. Я вижу застывшее, совершенное воспоминание о любви — преданной, но сохранённой навсегда; и оно говорит с ним.

И в момент промедления, реальность проламывается.

Сияющий вихрь возникает в стерильном воздухе серверной за спиной единорога со звуком, будто ущипнули струну арфы. Круг чистого золотого света ширится, превращаясь в идеальный портал, из которого течет запах спелых яблок и летнего сена, сквозь золотое сияние ясно видна обстановка знакомой библиотеки. Шесть фигур выходят из нее, окруженные раскаленным сиянием.

Во главе их Твайлайт Спаркл, уже не ученый, а командир, её рог сияет фиолетовым. На голове золотая тиара, держащая шестиконечную звезду, пульсирующую внутренним огнем. Сбоку Пинки Пай, и на странную секунду мне кажется, она в двух местах одновременно — одна прыгучий взрыв розовой энергии, вторая неподвижная, чей взгляд остр и холоден как обсидиан. Секундой позже остается только вторая, та что вела меня к Эш Трейс два дня назад. Я вижу Рарити, женственную белую единорожку с вечеринки в Понивилле, её фигура озарена ровным белым сиянием самоцветного ожерелья. И Флаттершай, её мягкое присутствие резко контрастирует с холодной сталью комнаты, медальон в виде розовой бабочки мягко сияет у нее на шее.

Двух других я не знаю по имени. Голубая пегаска, с красной молнией не шее, оставляющая в воздухе легкий радужный след — она мечется, мерцает в своём нетерпении. И земнопони цвета спелого апельсина, в фермерской шляпе. На спине она несет коробку высоких светящихся розовых кристаллов.

Митч оборачивается и его лицо перекашивается в оскале. Вспышка некротической энергии вырывается из рога, но рассеивается, не причинив никому вреда, о шестиугольный фиолетовый щит, призванный Твайлайт Спаркл.

— Твое время прошло, — говорит Твайлайт. Она закрывает глаза. Когда она открывает их снова, в них ничего кроме обжигающего белого света, но по её сиянию я вижу что она полностью сосредоточена на единороге.

Шесть пони формируют круг с серым единорогом в центре. Их ожерелья и тиара Твайлайт пылают единым мощным светом. Воздух гудит. Столб вихрящегося, радужного света уходит дугой к потолку и падает вниз, полностью окутав серого единорога.

Он кричит, корчась в агонии. Я смотрю, загипнотизированная, как маслянистые черные отростки Улья физически отрываются от его тела. Они извиваются и сливаются в воздухе, кричащий вихрь чистой злобы, сражающейся против света. Радужная энергия ожерелий пылает неугасимо, выжигая тьму, разрывая её на куски, расплетая нити ненависти, придающие ей форму.

Улей — эта вечно свежая разумная рана, оторван от носителя и панически пытается выжить. Он древен, могуществен, и очень, очень напуган. Я чувствую его боль, отражение той агонии что я чувствовала в своем кошмаре — ужас стираемого заживо. Но он собирается вместе, становится сильнее, сосредотачивается, увереннее с каждой секундой; радуга всё ещё падает на него, но отростки тьмы вырастают из единорога навстречу Эквестрийскому огню. Кристаллы на спине земнопони гаснут один за другим. Баланс между силами повисает на волоске, и мое предвидение тут бессильно. Но я знаю что сущность Дану древнее и сильнее.

Так как оно идет, это хорошим не кончится.

Я отослала Улей. И всё же, я его Королева.

Во мне больше нет пламени Дану, ничего, кроме огня моей воли, текущего от сердца к крыльям. Они ударяют в воздух со знакомой грацией, разбрасывая вихрь, который физически удерживает извивающиеся тени.

— Он больше не ваш носитель, — объявляю я, и в моем голосе сила, которая моя и только моя, он отдается эхом. — У вас нет хозяина.

Я ныряю в магический водоворот, в столкновение Радуги и Тени. Я пробиваюсь в кричащий вихрь Улья. Это как погружаться в море из бритв и кислоты. Тысячи голосов, полных ненависти, злобы и страха визжат на меня, пытаясь разорвать на части мой разум. Слабачка! Тюремщица!

Они на короткое время принимают форму, и на этот раз Тень не шутит. Её шепот полон решимости того, кого предали.

Ты будешь поглощена.

При этом они показывают мне мои наихудшие страхи: моих родителей, их лица и глаза пусты после Нагльфара; Дилан, поглощенный тенью которую я не смогла обуздать; Эквестрия, прекрасная страна, которая рассыпается пеплом, потому что я не смогла увидеть как стала её погибелью, и каждый раз я проживаю целую ненастоящую жизнь, встречаю себя, встречаю последствия и страдаю от них, как полагается всякой земной твари.

Но под радужным натиском они не могут поддерживать это вечно, и я уже не та пони, что была. Я повидала и лик богини и сердце монстра. Я носила в себе собственный Улей. Я нахожу сердце шторма, единую, испуганную волю, которая держит вопящие фрагменты вместе, и обращаюсь к ней.

Они сделали свой ход; теперь я отвечу.

— Мне знакома твоя боль, — думаю я, моя мысль звучит чистой нотой в хоре хаоса. — Я знаю, каково это, быть бесполезной. Но вы не только ненависть — вы сила и воля Королевы. Вы клыки богини, а клыки не управляют телом; они служат своему предназначению.

Психический шторм стихает. Мои слова — это правда которую они примут. В одно мгновение, тысячи голосов замолкают, слушая.

В это мгновение, их концентрация сбивается, несколько маленьких лоскутков тянутся обратно ко мне, их Королеве, за ними следуют ещё несколько, и ещё, и Радуга начинает сиять намного, намного ярче. Мгновения спустя, Улей совершает последний, отчаянный акт самосохранения. Кричащий вихрь обрушивается внутрь себя, прорывая неровную дыру в воздухе.

Из раны исходит запах, который чему-то внутри меня памятен лучше, чем мне хотелось бы — запах гнили, обладающий глубокой, неотразимой притягательностью. Сквозь слезы, я вижу невероятно красивый пейзаж: осенний лес, его листья полыхают всеми оттенками алого и золотого, такими богатыми что жгут глаза, мир захватывающей дух красоты и вечного гниения.

Серый единорог, теперь свободный от прямого управления Ульем но всё ещё оскверненный им, спотыкается. Он глядит на меня, всё ещё солдат, чья война была проиграна силой оружия, которое он не мог и представить. И в эту секунду, последние остатки Улья, направленные волей древнее и сильнее моей, дотягиваются из невозможного леса; лианы теней и осенних листьев обвивают его ноги и тянут его к порталу и внутрь. Он оступается, пытается зацепиться за чёрные камни, которые под вспышками его магии растут прямо из пола; но тени сильнее, увлекая его в разрыв реальности.

На самом пороге он оборачивается. Солдатский стоицизм исчез, под ним — неизбывный гнев и страх настоящего человека, что скрывался в глубинах его души. Его рубиновый взгляд впивается в меня.

— Ты никогда и не хотела помочь — ни мне, ни людям! — выплёвывает Митч, его голос срывается, когда портал затягивает его. — А ведь я почти поверил! Ничего, кроме уловок и подлости, предательница и лгунья!

Затем он пропадает. Портал в осенний лес захлопывается, рана в воздухе затягивается с шипящим звуком, оставив только тягучий, одуряющий запах гнили и стерильную тишину серверной.

Колонна радужного света гаснет. Ожерелья и тиара сбавляют свою мощь. Комната тиха, вся электроника в ней прожарена. Пони в комнате выглядят вымотанными, но улыбаются, глядя на меня. Кристаллы на спине у земнопони лишились цвета; она встряхивает спиной и коробка падает. Кристаллы глухо звенят, раскатываясь по стальному полу.

Твайлайт Спаркл поворачивается ко мне, с видом одновременно облегченным и мрачным. Она левитирует письмо из моей сумки. — Это было то ещё письмо, Эш, — говорит она сухим голосом. — Я и сама почти поверила. Ещё скажи спасибо, что на этот раз мы готовились к худшему. Твой план с двойным зельем не мог привести ни к чему кроме катастрофы.

— Я и сама в это поверила, — отвечаю я, одновременно улыбаясь и плача; перо в моей гриве издает последний слабый импульс тепла, прежде чем его свет окончательно гаснет. — Какой-то частью души — должна была поверить. Даже зная, что вы наготове, не была уверена, что ты сможешь точно навестись на меня сквозь всю эту сталь, или что я не погибну на пять секунд раньше, чем вы прибудете. В моём предвидении… это тоже было.

Я всхлипываю, вытираю нос щёткой копыта.

— Я не жалуюсь. Всё в порядке. Я уже почти привыкла быть Эш. А теперь, полагаю, нам нужно собрать остальных его людей — тех, кто уцелел после вашего столь своевременного появления, — а затем разобраться с другими базами. И, пожалуйста... не уходите пока. У меня есть вопросы к вашим Принцессам.

Следуют внезапные групповые обнимашки, и я чувствую что меня сейчас раздавят шесть пушистых верзил, но в то же время это, почему-то, одно из самых лучших ощущений в моей жизни.

Глава 26: Тени в проводах

По пути к выходу — Твайлайт щадит мою психику, срезав замок своим роголучом — меня сопровождают Флаттершай и Пинки Пай. Им не нужно ничего напоминать или объяснять. Флаттершай приглушает своё сияние настолько, что не светится вовсе. Пинки Пай же заходит ещё дальше. Мой мозг отказывается понимать то что я вижу, как-то иначе, чем отрицательное сияние — молчащую, ледяную пустоту бледно-розового силуэта.

Я отваживаюсь спросить её об этом. — Пинки, ты буквально говорила мне что совсем не можешь приближаться к людям, и Твайлайт это подтвердила. Она назвала тебя одной из ярчайших…

Она прикрывает мне рот копытом, и я внезапно обнаруживаю что разучилась говорить.

— Ты уверена что это сказала именно я, юная Эш? — шепчет Пинки, я слабо мотаю головой, и меня отпускают.

Я прошу Твайлайт отправить весточку Дилану и Хэйзу, чтобы они хотя бы знали, что я жива и победила.

Она надевает на мою шею маленький медальон на случай любой неожиданности — так понимаю, с ним мы будем ясно слышать друг друга.

Мы обходим бесконечные коридоры, освещенные флуоресцентными лампочками или вовсе темные. Проходим сквозь склады, бараки с рядами коек, столовые, вторичные серверные и арсеналы, большинство помещений заброшено.

Бараки — памятник отчаянной веры. На стенах возле коек грубо нацарапаны символы — здесь смешались христианские кресты, нордические руны, и собственная угловатая эмблема Истинных Людей. На доски информации приколоты заламинированные листы с молитвами, призывающими яростного Бога «изгнать нечистых» и «вернуть подлинный Эдем». В главном обеденном зале целая стена занята большим, вручную нарисованным муралом, на нем ангел с пылающим мечом изгоняет четвероногие тени из сияющего города. Каким бы грубым ни был рисунок, за ним чувствуется настоящая убежденность и я держусь подальше от этих символов. Перо в моей гриве вызывающе блестит.

Время от времени нас ненадолго останавливают двери, но от прикосновения копыта Пинки Пай они мгновенно сгнивают, осыпаются ржавчиной, или просто растворяются с коротким статическом шуршанием не-пространства.

За одной такой из таких дверей мы обнаруживаем комнату скорби — но не о человеке. Стены её покрыты обрамленными в рамки, скрупулезно нарисованными изображениями техники — чертежами, равно как и художественными представлениями. Я вижу изящный космический корабль, созданный для межзвездных путешествий, на его схеме прорисованы термоядерные двигатели и криогенные капсулы. Рядом с ним — потрясающе детальная картина терраформирования Марса, на ней красные пустыни уступают голубым океанам рядом с россыпью городов под куполами. Здесь же — системы управления погодой, подводные поселения, технологии которые должны были исцелить ту самую планету, которую они отравляли. Ни одна из них так и не воплотилась в реальность — это только нанесенные на поверхности мечты о технике, до понимания которой люди не дошли, не то что до её воплощения.

Под всем этим, на совершенно черной табличке, выгравировано серебряными буквами, как эпитафия: «БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ ОНИ УКРАЛИ».

Я стою там и единственный звук — это тихое гудение аварийных ламп. Я ощущаю в этой комнате искреннюю печаль, боль несбывшихся судеб. Их вело нечто большее, не только слепая ненависть; эти люди в самом деле полагали что достигли бы звезд, если бы их, как им казалось, не утянули обратно в грязь существа из мира фантазий. И эта прекрасная, возвышенная мечта о том, чего человечество могло бы достичь, стала для них клеткой, ловушкой, попав в которую они и стали тем, чем стали. Красивой ложью, которая прикрывала неприглядную правду их деяний.

Я лгала, сбивала с толку, ломала дух их храбрых воинов наведенными ужасами. Я тоже уже больше не герой. В определенном смысле, мы все монстры, но я, хотя бы, не лгу себе на этот счет.

При всех размерах этого комплекса, который когда-то явно вмещал сотни людей, может быть даже тысячу, мы редко обнаруживаем людей; старых, хрупких, готовых сдаться на месте. Некоторые из них обожжены магией; один раз мы вынуждены остановиться и позволить Пинки Пай остаться с обитателем крепости наедине, отослав нас подальше назад по коридору. У меня есть обоснованное предположение, что там происходит. Но я не спрашиваю, чтобы не знать наверняка. Сейчас я избегаю думать или чувствовать об этом.

Она говорит мне, что его звали Ной.

Я не заговариваю с этими людьми. Только подхожу к ним и обнимаю их. Теперь для меня это так же легко, как увидеть — мост или дверь, которая всегда была здесь. Мне не нужно ничего выстраивать или прилагать какие-то усилия. Я ощущаю в них годы гнева, постоянного, медленно перемалывающего их шума Песни, горькой верности безнадежному делу; и теперь я открываю в них дверь. Маленький спящий осколок сути чейнджлинга внутри них, только что разбуженный и остро чувствующий всё, видит выход. Он выплывает из людей наружу струйкой серого дыма, крошечная частица тени Дану в их крови покидает их, и пополняет мой почти опустевший улей.

Их слишком мало чтобы серьезно наполнить его; если мой прежний улей был подобен сотням клыков и когтей, то эти частички сравнимы с чешуйками сухой кожи или клочками волос.

И всё же, их извлечение дает людям долгожданную тишину; я вижу это по их старым лицам, по тому, как с облегчением опадают их плечи. Во мне закипает тихий гнев: Дану могла бы вылечить всех обитателей крепости, вообще без усилий, если бы только захотела.

Мы продвигаемся наверх, этаж за этажом, через спартанскую обстановку из холодного камня и голого металла, место, где комфортом систематически жертвовали ради функциональности. На минус-первом этаже, на шесть или около того уровней выше мертвого Нагльфара, мы обнаруживаем тюрьму. Только одна камера занята: ее единственный обитатель сидит на краю узкой койки, подперев голову руками.

Он поднимает глаза, когда Пинки Пай растворяет дверь камеры, зрачки расширяются от ужаса и облегчения.
Затем замечает меня, встает и неуверенно подходит ближе.

— Всё кончено, — говорю я мягко, — мне жаль — и это не совсем ложь, — но твой дедушка нас покинул.

Коротко обняв, я забираю частичку тени из него тоже.

Дэвид смотрит на меня, затем на Флаттершай, которая стоит рядом жёлтым пятном тихой заботы.

— Он мёртв? — спрашивает Дэвид. Я радуюсь , что смогла помочь и ему тоже.

— Нет, но отправился в другое место, — говорю я, не объясняя. — туда, где больше никому не навредит.

Прежде чем Дэвид успевает задать второй вопрос, пронзительный звук сирены раздается в крепости, её вопль разрывает уши, отражается от бетонных стен. Мигают аварийные лампы, заливая коридор кроваво-красным светом.

— Что это? — испуганным шепотом спрашивает Флаттершай.

Новый голос: женский, искаженный помехами, полный отчаянной ярости, раздается по громкой связи.

— Монстр! — кричит она, её голос заметно дрожит. — думаешь, ты победила? Пришла сюда, уничтожила нашего лидера, украла души моих товарищей… я не дам тебе забрать нас всех! Чистая смерть, лучше чем быть твоей марионеткой! У тебя десять минут, чтобы освободить их из-под власти своего заклятия, или я сама добьюсь той самой тишины что нам была обещана!

Я рассылаю свои тени вдоль проводов, сама прохожу по нескольким веткам будущего, нахожу источник и бегу к нему. Мы находим её во втором центре управления на нулевом уровне: дверь забаррикадирована изнутри. Через бронированное окно мы видим её: хрупкую, сухую женщину с глубоко запавшими глазами. Она сидит перед консолью, рука зависла над большой красной кнопкой активации Дарлингтонской грязной бомбы.

— Назад! — кричит она, увидев нас сквозь окно. — Я не боюсь умереть за всех нас! За человечество!

Мои частички — это не оружие. Флаттершай выступает вперед, и то же делает и Дэвид, подняв руки в умиротворяющем жесте.

— Оливия, послушай, — говорит он, его голос ровный, несмотря на мигающие красные огни. — Ты знаешь меня, я знаю тебя. Ты писала лучшие песни в крепости. Ты присматривала за мной, когда умерла мама, помнишь?

Сумасшедший взгляд Оливии на мгновение задерживается на нём.

— Не приближайся к ней, сынок! Она высосет тебя тоже!

— Она этого не сделает — настаивает Дэвид, делая ещё один медленный шаг. — Она уберет шум. Клянусь, для меня он исчез, Оливия. Впервые в моей жизни, шум — исчез. Она не отнимает ничего. Она забирает только боль. Ту, что старик использовал чтобы превратить нас в… это.

Оливия глядит на него, затем переводит взгляд с серьезного лица Дэвида на моё. Я гляжу в ответ, чувствуя себя такой же опустошенной, как она. Из её взгляда медленно уходит ярость, в нем остается усталость человека, утратившего цель. Её рука, дрожащая, перекрученная артритом, медленно опускается, оставив кнопку в покое.

С легким шипением бронированный замок на двери распадается облачком серой пыли под копытом Пинки Пай. Баррикада из металлических шкафов саморазбирается, её части аккуратно встают к стене. Вечеринка окончена, пора прибраться.

Флаттершай первой заходит внутрь, её мягкое присутствие ярко контрастирует с мигающими аварийными лампами. Она не глядит на консоль и на красную кнопку — и тихо, незаметно эти объекты теряют свою важность, ускользают из ума.

— Тебе не нужно больше бояться, — говорит Флаттершай, ее шепот, слышен сквозь вопли сирены. — Битва окончена. Отдохни.

Пинки Пай подходит к решетке громкоговорителя в коридоре, и крик сирены тонет в тишине. Мигающие красные огни гаснут, остается ровное зеленое свечение аварийных полосок.

Оливия глядит на нее, затем её глаза метаются к Дэвиду, который коротко, утвердительно кивает. Вновь на меня, её глаза ищут в моих обман, крючок под наживкой.

— Ты разрешаешь помочь тебе? — спрашиваю я, пытаясь говорить как Флаттершай. — Разрешаешь убрать боль?
На долгий момент, единственным звуком остается неровное дыхание Оливии. Затем, с содроганием, которое кажется, ломает её хрупкое тело, она делает единственный усталый кивок.

Я делаю шаг вперед, кладу копыто на её руку, и мгновение спустя ещё одна частичка сливается с молчаливой темнотой внутри моей души.

И мы продолжаем собирать.

Мы ещё даже не заканчиваем с крепостью — монотонный, изматывающий обход который никак не получится быстро закончить, а я уже так устала — когда Твайлайт просит меня вернуться в главный офис Митча и ждать там.

— Зачем? — спрашиваю я, слишком усталая чтобы удивляться.

— Роуэн, я сейчас возглавляю два тайных общества, и в прошлом возглавляла ещё несколько. Одной лишь потери Нагльфара недостаточно, чтобы другие ячейки просто взяли и сложили оружие. Дай знать если произойдет что угодно, и… посмотри в будущее насчет конца света, или большого бедствия. Просто на всякий случай.

Мы возвращаемся в офис старика, как будто идём по гулкому, отдающему эхом кладбищу. В комнате холодно, запах стылого сигаретного дыма и последних судорожных вздохов всё ещё висит в воздухе: призрак, который отказывается изгоняться. В комнате беспорядок: бумаги раскиданы, стул перевернут. Но металлический стол и большое, царственное кресло в порядке. Темнота во мне улыбается символическому завоеванию, когда я обхожу стол и усаживаюсь в кресло. Оно слишком большое для меня, потертый дермантин холодит шерсть, хозяин уже никогда не сядет в него снова.

С этой выгодной позиции, я, королева, оглядываю заброшенное королевство. Тени внутри меня свернулись в молчании, излучают холодную гордость.

Пинки Пай начеку. Она молча стоит на страже у двери, тускло-розовым плоским силуэтом выделяясь на фоне грязной стены, взгляд прикован к коридору снаружи. Флаттершай находит на пыльном канцелярском шкафу маленькое засохшее растение в горшке. Я смотрю как она касанием копыта и шепотом уговаривает одиночный, бледно-зеленый побег выбраться из сухой почвы. Она возвращает жизнь — в место чьим назначением была её противоположность.

Мы ждем. Крепость молчит вокруг нас, затаив дыхание. Адреналин уходит, оставляя за собой пробирающую до костей усталость. Мое предвидение не даёт намеков, остается только тихо, неподвижно ждать.

Я задремываю. Проваливаюсь в сон на пару часов, вижу неуютные, сумбурные сны, в которых заново переживаю сегодняшние кошмары и битвы.

Монитор на мертвой консоли мигает, залив комнату болезненным зеленым светом. С гудением включается и статику на экране сменяет канал защищенной видеосвязи. Три человеческих лица появляются в отдельных окнах. Мужчина постарше, с военной стрижкой и холодными глазами; женщина, в лабораторном халате, выцветшие голубые глаза за очками в тонкой оправе, глядит на меня не моргая, с профессиональным любопытством. И мужчина помладше, который пытается, не слишком успешно, спрятать свой страх за гневом.

Мне не нужно вызывать Твайлайт, но всё же я стукаю по медальону копытом.

— Итак, — говорит он, из-за искажений связи голос лишен эмоций, — Дарлингтонская ячейка потеряна. Ведьма, ответственная за это, сидит в офисе нашего павшего товарища.

— Анализ позднейших данных не позволяет сделать окончательный вывод, — заявляет женщина в лабораторном халате таким же стерильным голосом. — энергетические сигнатуры, записанные во время события, не соответствуют ни одной из известных форм магии пони. Мы классифицируем это как эзотерическое событие класса один.

— В голосе молодого человека дрожит юная, свежая ярость. — Это — мерзость! Чудовище, надевшее маску пони! Митч был прав. Нужно было активировать Нагльфар годы назад!
Они говорят так, будто меня тут нет, я образец под микроскопом. Частички теней в моей душе кружатся с тихим раздраженным шипением.

— Моё имя — Роуэн Эшворт, — говорю я, и мой голос усиливается акустикой комнаты. Лица на экране обращают взгляды ко мне. — И я не ведьма. Я рождена на Земле и я защищаю свой народ.

Я наклоняюсь вперед, поставив копыта на стол. Мне не нужно кричать. Я выпускаю свои частички в сеть.

Они разбегаются по открытым видеоканалам как чернила в воде, безмолвной и невидимой волной разбегаясь по тайным линиям их защищенной сети.

Глаза военного расширяются. Профессиональная маска ученого трескается, сменившись тревогой. Фанатик отшатывается, как будто его ударили. Они не могут увидеть тени, но могут почувствовать их —холодное прикосновение на задворках разума, их шепот в статическом шуме.

Я не показываю им кошмаров, вместо этого — правду. Они чувствуют тень ужаса, внушенного моей призрачной армией. Тишину, которая последовала за ней. Спокойное чувство внезапно ушедшей боли. Они чувствуют — вместе со мной — разгорающуюся надежду Дэвида, усталую сдачу Оливии. Тихую благодарность старого охранника который открывал мне дверь.

Связь длится меньше минуты, но за это время, я даю им почувствовать одновременно и боль, и облегчение, которое приходит, когда боль ушла.

Когда я отзываю свои частички назад, три человеческие лица бледны, их уверенность дает трещину.

— Песнь — это не оружие, — говорю я, тихо, но уверенно. — Это рана. Клетка, созданная вами же. Пятьдесят лет вы пинаете собаку и потом жалуетесь на лай. Митч Марченкофф ушел, но вы не обязаны наследовать бремя его ненависти.

Я встаю, борясь с собственным острым желанием отступить. Я не имею права снова становиться слабой, не сейчас.

— Это не объявление войны, это ультиматум. Я предлагаю вам исцеление. Я предлагаю убрать шум. Я предлагаю тишину, которой вы жаждете. Все что вам придется сделать это сложить оружие. Распустить свои ячейки и жить в мире.

Я наклоняюсь к дисплею, встречая их взгляд. — Откажетесь, и выберете остаться в своей клетке. Позволите занозе воспаляться дальше. Хочу я этого или нет, но теперь я — хранительница Земли. Я не позволю этого. Если вы воспользуетесь связью, любой связью которая может привести ко мне, я подключусь и я приду за вами, с кошмаром… или с тишиной. Электричество, компьютерная сеть, телефонная линия — любая линия, любая сеть; я просочусь сквозь нее. И я не остановлюсь, пока каждый из вас не будет избавлен от шума, одним способом или другим, добровольно или нет. Выбор за вами, но если вы откажетесь, однажды ваш телефон позвонит и я вползу в ваше ухо чтобы исцелить вас. Или убить. Я не хочу пересекать эту черту, но я сделаю это, если вы меня вынудите. Я уже монстр, это вы хорошо подметили.

Я дотягиваюсь копытом и нажимаю кнопку питания на моноблоке. Экран темнеет, оставив меня с молчаливой компанией друзей.

Пинки медленно кивает, ровно один раз.

— Неплохо для первого декрета, Ваше Величество, — говорит она, её голос всё такой же ровный.

Флаттершай смотрит на растение в горшке, уже с толстыми, здоровыми листьями.

— Для них ещё есть надежда — шепчет она.

Я гляжу на свое отражение в темном экране. Пони глядящая на меня в ответ, — маленькая, уставшая, покрытая пылью, но в её зеленых глазах сияет стойкость Королевы, которая только что сделала очередной ход в игре за душу мира.

Вскоре я засыпаю, потому что мое тело отчаянно нуждается в этом, и мой разум не может вечно держаться под непрерывным давлением, охраняемая моими Эквестрийскими друзьями.

Тем временем, тень моей воли расползается по интернет-кабелям; частички знают теперь, что искать, и они продолжают искать, и каждый новый обнаруженный потомок чейнджлинга добавляет ещё одну частичку к медленному, незримому потоку, к моей тени в сети.

Нет никакого правила или договора, обязывающего меня ждать их ответа. Для теней нет ограничения по расстоянию, нет границ государств, усталости, необходимости концентрировать внимание, я не делаю ничего, только делегирую и направляю, частички полностью послушны моей воле; и на Земле для меня нет недосягаемого. При этом я обнаруживаю семена злобы, посаженные другими ячейками Истинных Людей, и выпалываю их, стараюсь не оставить ничего, или хотя бы оборвать все связи которые могут вести к ним.

Даже тратя на это свое внимание и время, я продолжаю непрерывно расширять свое влияние сквозь сеть. С любопытством я пытаюсь дотянуться до Нова Кориа но обнаруживаю что замороженное ядро города тщательно изолировано физически, и пока отступаю.

Первое что я чувствую по пробуждению, это тупая боль в бедре, ощущение одновременно новое и глубоко знакомое. Я шевелюсь, усталость такая будто кости залиты свинцом. Открыв глаза, я вижу Флаттершай, которая ставит полностью выросшую драцену на стол, напевая легкую мелодию и поливает её из бутылки.

Мечеобразные листья теперь полностью зеленые, с ярко выраженным желтым краем, и Флаттершай улыбается ей. Тихая Пинки Пай неподвижно, молча стоит у двери; но она тоже улыбается. Именно мне, как будто у нее для меня приятный сюрприз, и я должна угадать, какой.

Я с усилием встаю, мои суставы протестуют, и изгибаюсь, чтобы взглянуть на свое бедро. Там, на бежевой шерстке, видна моя Метка. Стрекоза, с крыльями из серебряной паутины, парит в небе цвета глубокого индиго, усыпанном мелкими звездами, на фоне багровой луны. Под ней одинокая, элегантная черная линия очерчивает холм, с едва намеченным силуэтом города на нем, и дерево рябины, гроздья её маленьких ягод того же цвета, что моя грива.

Что же. Видимо, я Королева навсегда. Это понимание приходит вместе с твердой решимостью.

Мягкая музыкальная тона медальона на шее нарушает тишину момента. Голос Твайлайт Спаркл, чистый и резкий, говорит прямо в моей голове. — Роуэн, слушай. Другие ячейки молчат. Твой ультиматум оказал на них влияние, возможно, не совсем то, которого ты ждала. Они напуганы и растеряны. Пони и люди Кози Глоу наблюдают на местах. Несколько групп дезертировало. На данный момент, угроза по большей части сдержана. Мы должны помочь на другой стороне Земного шара, прежде чем Мельбурн станет мёртвым городом. Ты хотела поговорить с Принцессами. Мы можем отправить тебя в Эквестрию, предположу, что ты согласна остаться там на день или два. Что скажешь?

— Да, — говорю я тихо. — конечно. С-спасибо, Твайлайт.

— Мы подберем тебя через минуту. Не беспокойся, тут теперь можно ходить свободно. На данный момент в крепости не осталось ни единого человека.

Подождите. Я моргаю. Или она слишком наивна, или говорит буквально, или этого не может быть. Все предположения мои собственные.

Я киваю, затем спешно добавляю — Да, я буду ждать. Я слышу её смешок, и соединение, которое я теперь умею чувствовать самой природой новой себя, разрывается.

d. Обнаружив источник, Посланница предпримет все необходимые действия, наилучшим возможным образом применяя свои возможности и способности, для прекращения функционирования источника навсегда.

Ух, это…

Договор Посланницы исполнен.

…здорово, наверное.

Минута означает, что у меня есть время вдумчиво съесть яблоко, оставленное мне на столе. Оно божественно на вкус — как мед, теплая ночь, любовь и ясность жизни впереди. Полная ясность, которую я теперь начинаю чувствовать: начиная с того, что именно я попрошу у эквестрийских принцесс.