На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Эпилог 1: Место для игры свободно

Воздух Небесных Садов Кантерлота тёпл, влажен и доносит ароматы цветов — тех, что распускаются лишь в мягком свете волшебных сумерек: их лепестки меняют цвета с каждым пролетающим ветерком, перебирая все мыслимые оттенки один за другим. Полированные дорожки, вымощенные лунным камнем, вьются между деревьев, увешанных, как цветами, гроздьями вьющихся огоньков, и фонтанов, опадающих каскадами жидкого звездного света.

Я иду этими тропами, вглядываясь в собственное отражение — знакомый силуэт в хрустальных ручьях по краям пешеходной тропы. Маленькая пегаска, рассеянная и тревожная, осталась лишь в воспоминаниях; её место заняла аликорн, полная самообладания и достоинства. Мои крылья — тончайших оттенков ненастного рассветного неба. Мой рог — гладкая спираль, тихо вибрирующая мощью. Я стала выше, даже выше, чем пони Эквестрии. За прошедшие годы я заметила, что пони Земли тоже постепенно подросли на несколько дюймов.

Мои визиты в Эквестрию задают ритм, которому подчинена моя новая жизнь, это одновременно необходимость и удовольствие — посетить яркую, полную жизни, близкую к нам реальность. Последний мой визит был по деликатному делу — целая неделя совещаний с Дипломатическим Корпусом Эш Трейс, посредничество в официальных торговых переговорах между новыми Ульями чейнджлингов и драконьими землями. Договоры подписаны, отчеты доставлены соответствующим существам. Моя работа здесь, на какое-то время, закончена.

После каждого такого визита, прежде чем вернуться, я отправляюсь гулять с Селестией в этом прекрасном саду: целый час наедине, в тишине и покое, которым я завершаю каждый визит; последние минуты перед возвращением на Землю. Что-то вроде ритуала, который предвкушаю каждый раз. Моя родная планета всё ещё далека от подлинного спокойствия, какого хотелось бы достичь. Печально, хотя и неудивительно, что не все государства Земли приняли богиню-аликорна.

Принцесса Селестия идет рядом, отчетливо сияя солнечным светом: волшебные цветы поворачивают к ней головки, когда она проходит. Впереди, там где дорожка выходит на ледник, окружающий плакучую иву из чистого кристалла — я вижу аликорна. Принцесса Кейденс, её лилово-розовая шерсть пульсирует нежным внутренним светом. Кейденс стоит с закрытыми глазами. Она поднимает копыто, и три бабочки, созданные из чистого, плотного солнечного света, садятся на него, их крылья двигаются медленно и устало.

Мягкая, розово-золотая аура окутывает их и я чувствую тепло даже с расстояния. Бабочки начинают сиять ярче, их движения становятся быстрее и как будто радостнее.

— Смотри, тётя! — говорит Кейденс, открыв глаза и повернувшись к нам. Её голос — тёплая мелодия, полная любви столь чистой, что кажется самой неоспоримой истиной во Вселенной. — Их свет так потускнел. Как будто бы они забыли, как светить.

— И ты напомнила им, дорогая племянница, — с кивком отвечает Селестия, её взгляд мягок и полон искренней гордости. — Как всегда.

Кейденс улыбается, лучась дружелюбием, и бабочки взлетают с ее копыта, чтобы коротко облететь её рог, показывая благодарность. Она подбегает к нам.

— Роуэн! Так рада тебя видеть. — Она коротко и тепло тычет меня носом прежде чем вновь обратить яркие глаза к Селестии. — Нужно проверить жеребят в королевских яслях. По словам тёти Луны, одному из них приснился плохой сон, будто он потерял любимое одеяло. — Ещё одна идеальная улыбка, она разворачивается и скачет прочь по другой дорожке, маленьким счастливым вихрем розового света и любви.

Солнечные бабочки порхают за ней до самого края поляны — кажется, дальше лететь они не могут. А когда она скрывается из виду, их сияние замирает: оно ярче, чем до того, как она их коснулась, но всё равно клонится в ту сторону, куда она ушла, словно цветы за ушедшим солнцем.

Скорее всего, это вечерний свет. Я предпочитаю списать это на вечерний свет.

Я смотрю ей вслед, зная, что она — сущность, сформированная волей Дану. Она не подозревает о собственном происхождении. Она знает только, что она племянница Селестии, и этого пока достаточно. И эта самая её простота, её незамутненная радость, придает и мне наконец храбрости задать вопрос, который висел невидимой стеной между мною и Селестией десяток лет.

Дану заложила первый камень этой стены самолично, в тронном зале, обронив фразу, на которую никто тогда не обратил внимания: «Весьма удобно для любого игрока, чья стратегия — выжидать, пока в нём не возникнет нужда». Я носила это в себе десять лет, сложив и спрятав в памяти до тех пор, пока для разговора не найдётся спокойное место и время. Спокойнее уже не будет.

— Наверное, я с этим вопросом сильно опоздала, но… До того как я пришла, — говорю я, и голос почти не нарушает окружающее молчание, — каким был ваш долгосрочный план для Земли?

Селестия не отвечает сразу, но жестом указывает на блистающий пруд. Мы подходим ближе, и она склоняет рог к воде, и серебряная поверхность пруда идёт рябью. Вижу в ней знакомый сине-зеленый шар, висящий в звездном просторе. Принцесса Селестия шлёт в него золотую искру из рога, и несколько секунд я вижу Землю сквозь фильтр карты душ. Что казалось ярким и живым миром на физическом плане, как духовный пейзаж — выцветше-серая пустота, запустение. Затем цвета материального мира возвращаются.

— Мы наблюдали. — произносит Селестия и её голос полон усталой печали. — Смотрели, как твой мир сжигает леса, отравляет океаны, душит небо. Мы видели, как виды стремятся к безмолвному, лишённому душ забвению — так, как будто им не терпится увидеть собственное вымирание. — она неотрывно смотрит на Землю. — Это был план спасения, Роуэн. Когда твой мир не смог бы больше поддерживать жизнь, когда окончательный экологический коллапс стал бы неизбежен, мы привели бы этот план в действие. Мы позволили бы эквестрийской реальности поглотить Землю в постепенном слиянии. Мы спасли бы их от забвения, сделав частью нас. Они переродились бы как пони, их души зажглись бы от нашей магии. Этот коллапс всё ещё впереди, Роуэн, мы ожидаем его в течение двух веков, если ты не изменишь курс.

— Я думала, вы сказали что у них нет душ, — не-спрашиваю я, эти слова холодят язык. — Тогда зачем ждать? Зачем позволять поколениям, лишенным душ, уйти когда вы могли бы начать сейчас?

— Потому что в мире, который считает что сможет выжить, — говорит она, — наше вмешательство будет сочтено актом войны, попыткой завоевания. Чтобы произвести зелье для миллиардов людей, усилий с одной нашей стороны недостаточно: значительная часть человечества должна притом встать на нашу сторону как катализатор для наших целей.

Селестия делает паузу, её взгляд соскальзывает к сумеречной розе рядом, чьи лепестки медленно меняют цвет с лавандового на печально-синий. Она дотягивается и бережно проводит по цветку кончиком крыла.

— И этого не случится, — продолжает она, — пока люди не впадут в глубочайшее отчаяние, понимая, что теперь лишь чудо может спасти их. Чтобы стать этим чудом, для начала в нас должны поистине нуждаться.

Она глядит в блистающий бассейн, где продолжает висеть образ сине-зеленого шара. Чуть коснувшись рогом, она закручивает воду, и я смотрю как серость духовного ландшафта вновь побеждает синий и зеленый.

— Знай, что каждая утраченная жизнь печалит меня, — говорит она, её голос мрачен, — но мы не завоеватели. Мы бы пришли только на ту Землю, что уже пала — ни мгновением раньше, ни мгновением позже.

Я киваю, не зная что тут сказать. Её рассуждения рациональны, космически масштабны и жестоки, но… я не могу найти в них изъяна.

Слушая её, я понимаю, что ещё я всегда хотела спросить.

— Ты сказала Дану тогда, в тронном зале, что дар богини требует предельной осторожности, если вручается без согласия. И твой план для Земли был, можно так сказать, даром, который ты намеревалась вручить нам.

— Да, — говорит Селестия не спеша. — Я понимаю, как это звучит. — Она молчит достаточно долго чтобы дать звукам сада заполнить тишину — мягкому потоку фонтана, отдаленной птице. — я провожу черту между тем чтобы принять меры, и тем чтобы воздержаться от них. Дану пришла со своим даром к спящим. Я остаюсь в стороне, и жду пока не стану им абсолютно необходимой. Оба выбора будут иметь тяжкие последствия — мой для тех, кого поглотит серость, пока я остаюсь в стороне. Я веду этот счет долгое время. — она делает паузу, как будто вспоминая нечто болезненное. — Я считаю, что два эти долга различны по своей природе. Я не могу быть полностью уверена что права. Это вопрос убеждений.

Оставшееся из того что я сложила тогда в памяти в тронном зале раскрывается само.

— Тогда ещё вопрос: Песнь. Дану назвала её «тонкой работой для чего-то неосознанного». Тогда никто не ответил, но я — отвечала все десять лет. Я не сомневаюсь в клятве Луны: «Песнь создана, исходит от, и поддерживается пони Земли». Но эти слова оставляют лазейки, вот о чем я хочу спросить.

Селестия молчит достаточно долго, чтобы я успела подумать что ответа не будет вовсе. Когда она отвечает, в её голосе слышится теплота учителя, чей ученик наконец-то задал правильный вопрос.

— Песнь — самая истинная из всех вещей, которую твой народ когда-либо создавал, Роуэн. Рожденная из скорби, выросшая из нужды, не поддерживаемая ничьей волей, кроме их собственной. Моего голоса не было в Песни. Я поклянусь в этом, и моя сестра тоже, любыми словами, какие ты соизволишь начертать — и можешь взять столько времени сколько хочешь, на начертание.

— Это не то, что я спросила.

— Нет, — соглашается она, нисколько не извиняясь, — Я уже объяснила где провожу черту: действовать или выжидать. Песнь я отношу на этот же счет. Я никогда не подсчитывала последствий, и не намереваюсь. По некоторым счетам можно оставаться честной, только никогда их не сводя.

…так что я подвожу итог за неё. Её клятва говорит о пении; всегда говорила о пении. Клятва не говорит, что она не слышала Песнь раньше многих, яснее многих. Не говорит о её изучении, как бы ни удивительна была Песнь с научной точки зрения. Клятва не говорит, что она не знала все эти десятилетия, что именно усыпляло людей, и не сказала ни слова про свой план, держа свое милосердие в тайне, про запас. Песнь не менее, чем на девяносто пять процентов работа жителей Земли — да пусть даже и более; остаток мне не учесть. Селестия слишком осторожна и внимательна, чтобы быть пойманной на этом остатке. Я принимаю ответ, с зияющей недоговоркой в нем, и укладываю его в памяти; он не укладывается

Я оставляю его как есть. Здесь и сейчас не время спорить с тем, что строилось веками.

— Тогда позволь мне убедиться, что тебе не придется предъявлять эти счета, — отвечаю я.

— Говоря о душах: насколько нам известно, люди не имеют их, — продолжает Селестия, наконец вновь взглянув на меня. — Не в нашем понимании. Если они и обладают какой-то своей их разновидностью — чем-то, недоступным нашим инструментам, чем-то известным Дану, или связанным с теми силами, к которым взывают их верования — мы не можем сказать. Мы видели только серость. Мы полагали что серость означает пустоту. Мы были неправы, делая столь широкие допущения, при этом зная так мало. Мы обнаружили красивые, сложные, эфемерные эхо в мире без фундаментальной магии — как огоньки свечей в буре. Затем мы обнаружили кое-что ещё, и назвали это меж собой укрытиями; эти укрытия были давно и хорошо изучены, их карты нарисованы к тому моменту как мы составили план.

Она делает паузу, подняв золотое копыто. Над ним возникает маленький огонек. Он дрожит на нежном ветерке сада, который угрожает погасить его в любой момент. Я смотрю как он борется за жизнь, внезапная теснота сжимает мою грудь: я думаю о маме, о папе, о Дилане — короткие, яркие искры в огромной, равнодушной тьме. Селестия бережно обертывает крыло вокруг огонька, защищая его от движений воздуха, пока сияние не стабилизируется.

Она глядит на меня, её мягкие фиолетовые глаза добры, но закалены мудростью тысячелетий, прожитых под грузом огромной ответственности. — Ваши мертвые не несут света сами в себе; они держатся за счет живых. Но не всякое поминание равнозначно. Имя, равнодушно произнесенное, едва ли породит эхо; только искренние воспоминания — скорбь, что возвращается в часы тишины, лицо, которое вспомнили с любовью, истории, передаваемые и хранимые теми кто придет после — поддерживают эхо, близкое к реальной сущности. Истинно же забытые истончаются, пока не исчезнут совсем.

Я гляжу как серость вымывается из пруда. Я ощущала это, но не проговаривала вслух — то, что некоторые эхо Земли, когда я дотягиваюсь до них, тонки как старая бумага, истрепанная по краям. Другие же — почти что теплые. — А когда те, кто хранили их, уйдут в свой черед?

— Отблески не гаснут во тьме сразу, — говорит Селестия. — Они тускнеют постепенно — сначала теряют определенность очертаний, потом тепло, затем наконец саму их форму. Некоторые из ваших религий знали что-то об этом веками: сообщества которые почитают своих мертвых церемониями и передают их имена новым поколениям, могут хранить эхо очень долго после того как уйдут последние, кто знал их лично. Это не открытое пламя — но и не запертый в камне камин. Пламя, хранимое многими, горит дольше всех, хоть и остается заёмным светом, зависящим от тех, кто выбрал хранить его. — Она снова указывает на блистающий пруд. — Но твои действия всё изменили. Коснись рогом пруда и посмотри.

Я склоняюсь над прудом, и картинка меняется вновь. Бледно-серый больше не господствует на карте. По всей Земле раскиданы точки мягкого жемчужного света, как первые звезды в сумеречном небе. Это души, в которые я заглянула. Их число растет, как и яркость их сияния, питаемого тихой, неустанной магией пони Земли.

— Некоторые из людей теперь обладают душами, подобными нашим, — Селестия улыбается мне, в её голосе звучит нотка подлинного любопытства. — Твоё присутствие, присутствие других пони на Земле, ваша фоновая магия… действуют как катализатор. Ты раздуваешь пламя, там где были лишь угли. Не все они разгораются, Роуэн. Ещё не все. На каждую душу, что начинает сиять, сотни тысяч остаются в молчаливой серости, их посмертное существование зависит от тех, кто будет их помнить.

В её словах скрытый подтекст который я подспудно улавливаю: её план всё ещё в силе, как спасение для этого молчаливого большинства. Ещё глубже в них звучит неназванная цена: каждый год, пока она ждёт, когда её пригласят, забытые души ускользают в ничто.

Я гляжу на сияющие огни своего мира, хрупкое созвездие, сияющее надеждой и потенциалом.

— Мы не дадим Земле погибнуть, — тихо говорю я. — Не в мою смену. — я замолкаю, в уголке моего ума гнездится тень сомнения. — Но если… если всё же мы как-то потерпим поражение, я подготовлю твоё пришествие. Я позабочусь, чтобы Земля встретила свой конец настолько мирно, насколько это возможно.

Улыбка Селестии слабая, но она есть.

— Лес Весны и Осени процветает под управлением Дану, — говорит она, сменив тему. — По многостороннему соглашению между мной, драконами и Дану, кирины вскоре поселятся на его границах. Они будут служить ему стражами, а нам глазами и ушами. Пока что Дану держит свое слово. Ни одно из её... отражений не знает о своей истинной природе. И для Кейденс, и для Королевы Кризалис, они — то, чем себя сами считают, и ничего больше.

Я киваю, не говоря о том, что это относится и ко мне тоже — что я тоже являюсь тем, во что я верю что я являюсь, и что в некоторые ночи мой маленький улей гудит желаниями, о которых я не помню, чтобы выбирала их. Вера — крепкий сосуд. Но не всегда закрытый.

— А человек, тот… что очутился в Лесу? Вы, я надеюсь, тоже следите за ним? Я боюсь что он сбежит. — спрашиваю я, инстинктивно избегая называть это имя; теперь мне хорошо известно, почему злых духов лучше лишний раз по именам не поминать.

— Дану убедилась, что её непослушное дитя будет знать свое место. Следующую вечность Митч Марченкофф будет занят восстановлением баланса, — отвечает Селестия, её взгляд мрачен. Я гляжу в её глаза с ноткой страха, но она действительно не боится имён. — Полагаю, он искал простой выход. Вместо этого, теперь он привязан к корням земли и принужден вечно питать собой ту магию, на попытки уничтожить которую он потратил первую жизнь. Он в полном сознании, но лишен воли к сопротивлению и деятельности. Он живет в вечном цикле распада и перерождения. Он любим — той, от чьей любви не сбежишь.

Я киваю. Убеждаюсь, что не кривлю лицо. Он застрелил женщину, которую любил и назвал это «спасением». Я не буду оплакивать его. Но во мне всё равно оседает чувство, пополняя собою слой других затвердевших в бессмертии чувств, и это не радость. В полном сознании. Любим. Не сбежать. Навечно. Слово в слово то что мы, по словам Истинных, готовили для каждого из людей. Он был неправ насчет Клэр. Он был неправ насчет меня. Был ли он неправ насчет всего остального? Этот вопрос тяжёл: как милосердие, как камень. Я укладываю этот камень рядом со своей горечью.

Я подхожу и обнимаю Селестию как равная. В бесконечности обитаемого космоса мы несем вахту вместе. И всегда будем.

Затем произношу «До свидания», и перемещаюсь из Эквестрии, так же легко, как вхожу в открытую дверь.

Я стою на вершине Кросс Фелл, высочайшей точке Пеннин и холодный ветер сразу напоминает мне — я на Земле. Эта одинокая вершина служит мне личным убежищем. Там, где когда-то был только выветренный камень, вырос круг толстого, невероятно мягкого мха, живая, изумрудно-зеленая подушка. В центре его растет молодая рябина, её листья ярко-зеленые на фоне серого неба, корни цепляются за жизнь на старом камне, питаемые моим присутствием. Это не просто убежище: это моя мастерская, место моей силы, мой живой трон, с которого я слушаю пульс мира, который поклялась защищать. Передо мной простирается Англия — лоскутное одеяло зелёного и серого под вечно меняющимися облаками, тусклые огни едва пробиваются сквозь плотные городские туманы.

Я не одна на вершине. В нескольких шагах, на пятне мха, у деревца пригнулась тётя Сирин Спарк, её сланцевую с серебром гриву треплет пеннинский ветер. Она не кланяется мне; она даже не поднимает взгляд. Она орудует парой серебряных ножниц, методично подстригая растрепанные, обожженные ветром края нижних листьев рябины.

—Ты опоздала, — ворчит она, голос так же остр как её ножницы. — Мороз чуть не добрался до её корней прошлой ночью. Богиня, которая не может держать свой собственный символ в тепле, это богиня которая слишком разбрасывается чтобы заниматься настоящими обязанностями.

Я мягко приземляюсь рядом с ней, сложив свои рассветного цвета крылья.

— Я была в Кантерлоте, тётушка. Встречалась с Принцессой Селестией.

— Хмф. Принцесса Селестия неженка, — говорит она, наконец вставая. Оглядывает меня — племянницу, которую однажды пыталась защитить от тьмы. Протягивает копыто и, впервые за десять лет, касается моей щеки. Её копыто холодное, пахнет землей и диким розмарином. — Ты выросла крепким деревцем, Рябинка. Немного искривленным бурей, наверно. И с примесью грибка в соке, но всё же хорошим.

Её копыто соскальзывает с моей щеки на то, что когда-то было шрамом, там, где однажды вспыхнуло и сгорело её охранное ожерелье. На этом бессмертном теле, это не обожженная плоть, а воротник неровной коричневой кожи, темной и морщинистой, как древесная кора. Я чувствую прикосновение, хотя оно приглушено — как если трогают мозоль.

Для аликорнов душа и тело едины. Я не думаю, что когда-нибудь смогу избавиться от этого клейма. Не раньше чем реинкарнирую во что-то другое.

Она делает паузу, редкая, неуловимая нежность видна в её кремнево-голубых глазах.

— Но плоды твои хороши. Хоть и горчат слегка.

Следует мгновение тишины, не слышно ничего, кроме холодного ветра, хлопающего нашими гривами. Впервые за долгое время я чувствую себя среди смертных вот так, уязвимой. И я открываюсь тете. Я признаюсь в правде, которую она, вероятно, знала всегда. Только для того чтобы освободиться от необходимости держать это в секрете.

— Ты была права, ты же знаешь? — говорю я мягко. — Про дверь без засова. Я всё ещё несу в себе Улей.

— Конечно я была права! А что, ты думаешь я подразумевала под грибком? — рявкает она, момент нежности окончен, она засовывает ножницы за пояс. — Это бремя садовника и травника. Мы замечаем почку задолго до цветка. Но несмотря на всё, ты всё ещё Роуэн. Пока ты помнишь вкус горького чая и остроту камней Нагорья, теням не победить.

Она подбирает свой термос, кивая на деревце. — Я сделала, что могла. Остальное доделает погода.

Я гляжу как она уходит вниз по склону в туман, её походка всё еще гордая, дерзкая. Она никогда не признает, насколько на самом деле беспокоится обо мне, она выберет самые острые слова из возможных перед гранью прямого оскорбления, она будет высмеивать меня налево и направо, когда в настроении. И она всё ещё трудится в моем храме, молча поддерживая меня как богиню.

Есть другие мои храмы на Земле, хотя они используют имена вроде Королева Тьмы, Хранительница Теней, и другие, столь же мрачные титулы, придуманные как людьми, так и пони. Некоторым из них существуют веками, со времен, когда Роуэн Эшворт даже не родилась. И всё равно они — мои. Существование аликорна не имеет начала и конца; для меня быть — значит быть всегда. Вознесение Роуэн было не просто трансформацией, но объединением с сущностью, старой как само время. И всё же, изо всех мест где звучит моё эхо, только эта вершина по-настоящему моя, на ней я просто Роуэн, хотя со временем ‘Роуэн-Рябина’ стало и моим пони-именем тоже.

Сейчас, в 2046-м, я ещё не готова отдалиться от смертных, или от собственного смертного прошлого. Десять лет это лишь часть даже обычной жизни, так что пока я стараюсь как могу жить этой самой обычной жизнью, отодвинув огромное воспоминание о вечной-себе в сторону. Что-то во мне, возможно, остатки моей смертной личности, боится растворяться.

Мои чувства не ограничиваются видимым горизонтом. Я чувствую как гудит Лондон, слышу тихую надежду жеребенка где-то в Шотландском Хайленде, усталый вздох Пола, который заканчивает свою ночную смену в Ньюкасле, стук его крепкой терновой трости.

И двух пони.

Вот Люси, тихо смеется, заканчивая подсчитывать очередной урожай в Дарлингтоне. А это Хэйз, скурпулезно заполняет журнал Хайлендской службы тайной доставки, которую он построил на силе своего таланта. Он всё ещё служит моим голосом разума, его смелых, откровенных советов я ищу, когда тяжесть неба слишком давит на плечи. Его сладкая, с привкусом темного шоколада, любовь ко мне давно рассыпалась в пыль и слежалась в крепкий камень дружбы. Для него я — свет, который надо защищать и друг, которого надо направлять. Он тот единственный, сейчас и в будущем, кто знает моё сердце лучше меня.

Я признаюсь в этом сейчас, ветру, молчанию вершины и самой себе: я люблю их. Яростную, упорную верность Люси, невыразимую доброту и храбрость Хейза — и то как он научил меня видеть мир, и то, как помогает мне не терять связь с землей сейчас.

Тем не менее, как оборотная сторона моего бессмертия, в некоторых вещах я постоянна настолько, что смертным не понять. Я люблю их — потому что иначе не могу. Чувства которые были у меня к ним как у смертной кобылки стали частью моей основы, фиксированные, неизменные. Они могут меняться только с мучительной, ледниковой медлительностью тектонических плит, трущихся под Пеннинами.

Признаться Хэйзу, или сказать Люси, что они то двойное солнышко, вокруг которого вращается моё сердце, будет бессмысленно. Для смертного любовь — это огонь, который надо хранить и наслаждаться им прежде чем кончится краткая ночь; он должен меняться и расти чтобы оставаться живым. Для меня, к тому времени как мои чувства разовьются во что-то, в чем я смогу признаться, их дети будут окапывать корни рябин на их могилах. Так что я не говорю об этих чувствах. Я просто... продолжаю присутствовать на расстоянии, согласная смотреть, как они ярко сияют в короткое, прекрасное лето их смертных жизней.

Я оставляю их, даю выскользнуть из фокуса. Я никогда по-настоящему не подписывалась на это — во всяком случае не так: быть постоянной, закостеневшей. Я всё ещё немного сержусь за это. И эта сердитость тоже замороженная; маленькая, незаметная, пустяковая и неизменная.

Где-то там другая «я» говорит «нет» наступлению сумерек и хранит огонь — поговорить, пока вечер не стал ночью, прожить короткий смертный век; и она может делать это, потому что какая-то из нас должна носить корону, чтобы другие могли её снять, и эта другая — тоже я. Я рада за нее, она беспокоится обо мне, и обе мы заморожены, обе смирились со своей горечью.

Я заглядываю дальше.

Отсюда я замечаю тонкие изменения последнего десятилетия. Ауры пони Земли стали ярче, их сияние более уверенное. Я вижу слабое сияние, окружающее теперь некоторых людей, и причину этого — струйку магии, просачивающейся в их реальность, последствия жизни рядом с нами. Они не становятся волшебными, ещё нет, но потенциал есть, новая нота звучит в песне их мира. Я слышу и саму Песнь, она стала тише, не такой манипулятивной, смягченная деликатным влиянием народа Дану; всё ещё слишком неуловимая чтобы быть услышанной смертными пони. Я проверяю то, что они плетут, ноту за нотой, каждый сезон. Это идеальный канал в каждый разум моего мира, поддерживаемый сущностью, что открыла первую рану в нем — и я давно перестала предполагать, что идеальные каналы остаются неиспользованными. Я верю, что со временем мы дойдем и до этого, и впервые за много лет народы Земли по-настоящему откроются друг другу.

Пора поправить мир ещё чуть-чуть.

Последние несколько лет я вглядывалась в Барьер, который закрывает Землю и очерчивает границы её реальности. Я изучала его язык, сложную математику его космической природы. Его никто никогда не создавал; это лишь эффект сопряжения реальностей, его состояние по умолчанию сравнимо с открытыми вратами: «пропустить всё».

Я тянусь к нему, чтобы отпечатать на нем свою волю. Мне не нужна для этого магия. Только я сама, и всё. Нити чистых возможностей, вытянутые из самой ткани творения, отзываются на мой зов. Я касаюсь барьера не Эквестрии, а только Земли. Нити космического света, вытянутые из звездных лучей и тихого гула отдаленной Эквестрийской магии. Нити теней, вытянутые из тихого, усмиренного Улья в моей душе. Я тку из них свое полотно.

Я работаю. Я не делаю из Барьера стену, потому что я не испытываю ни страха, ни желания это делать. Я сознательно создаю проницаемую мембрану. Я свиваю нити звездного света и тени в новый закон.

Первое правило простое, но непререкаемое: Сущности, в чьи намерения входит завоевание и поглощение, не пройдут. Нити скручиваются, вибрируя мягким бежевым свечением, пока эта мысль затвердевает в них.

Я проверяю это правило на единственных пришельцах, которых знаю, и моя работа пропускает их всех. Дану пересекла барьер магии дружбы, искренне ища дружбы. Милосердие Селестии поджидает снаружи без намерения нас завоевать. Волна сама по себе была, по точной формулировке сплетшей её, подарком. Митч понимал то, чего не понимает мой закон: по-настоящему серьезное вторжение не выглядит как война. Подвергся ли мой мир вторжению? Это вопрос который я намеренно оставляю открытым — не потому что ответ «нет», а потому что любой завоеватель, которого я когда-либо встречала, искренне верил в свои благородные побуждения, и один из них ныне вплетает колыбельные в Песнь Земли, а другая ходит садовыми тропами со мною как равная. Намерение — это так себе определитель.

Вторая же часть закона, в неё я верю.

Вторая часть более сложная, требующая деликатного баланса. Те, кто ищут спасения, понимания или дружбы, пройдут. Нити здесь серебряные и серые, сплетающиеся в узор осторожного приглашения. Но пусть они будут известны. Пусть их намерения будут ясны.

Свивая последние нити, я тянусь к внешним границам моего творения. Я следую за расширением Барьера, настраивая мои новые правила, насколько позволяют мои божественные силы. Чем дальше, тем огромнее становится Барьер, поглотив голубой шар Земли, молчаливое лицо Луны, красную пыль Марса, к газовым гигантам, я вытягиваюсь к холодным пределам пояса Койпера и облака Оорта, к тройной звезде Центавра, к звезде Барнарда и к созвездию Волка, сквозь пустоту, полную бродячих планет и звезд, кучных и россыпных, со своими собственными планетами — на чьей поверхности редко, как же редко цветет самородная жизнь и разум и двигаюсь дальше, до границ Рукава Ориона и до краев Млечного Пути-

И там Барьер внезапно останавливается, потому что встречает иное.

Я отшатываюсь от внезапного всепоглощающего понимания. Пустота за пределами галактики — поделена. С одной стороны, я чувствую давление холодной кристаллической мысли — цивилизации, закодировавшей свое бытие в самих законах физики. С другой, неслышно ревущее пламя чистой воли, территорию существ, что сияют во тьме как звезды. А ещё дальше, сеть невообразимой сложности, гармоничную песнь миллиардов разумов связанных сквозь тысячи галактик, чли грезы создают общую реальность. Я не чувствую в них угрозы, никаких намерений, только холодную определенность границ — невидимых барьеров из математики и физики. Тихое гудение моего нового Барьера — одинокая непокорная нота в космической симфонии, которую я только-только начала слышать.

Людям Земли отведена под игровую площадку только их собственная галактика; и даже её мы поделим с разумными народами других обитаемых планет, которых нам предстоит открыть и встретить. На этом — всё. Потому что за пределами лежит нечто совершенно иное.

Я возвращаюсь от границ Ориона, к местным звездам, в Солнечную систему, на Землю, в Англию, на Кросс Фелл.

И вздыхаю, мгновенно выдохнувшись от такого открытия.

Десять лет назад я обещала себе, что проверю книги. Потребовалось время, чтобы научиться задавать памяти Барьера правильные вопросы. Ответ, в конечном итоге был: да: некоторые, и нет: не те, которые я надеялась.

Нарния, сколько я не искала, не оставила на Барьере заметных следов — хотя было пятно теплоты в одном углу истории Барьера, которое я намеренно решила не изучать слишком пристально.

Земноморье существует, так, как существуют любые весомые идеи — как пространство возможностей, спокойное и обширное. Посетить его, как я со временем поняла — вопрос не столько правильной двери, сколько того, чтобы стать той путницей, которой Земноморье решит уделить время, чтобы её заметить. Никакой турист тут не справится; никакой дипломат не вытерпит. У меня, однако, времени более чем достаточно. Я только пока не нашла участка на Земле достаточно тихого, чтобы начать.

Мир Обитателей Холмов, как я недавно выяснила, всегда был здесь — этим кроликам никогда не был нужен другой мир. Большинство историй — это просто истории, в точности как сказала Твайлайт. Я смирилась с этим. Мирам не обязательно быть реальными где-то ещё, если они есть у меня на полке.

Но я всё еще проверяю.

Пора посетить давно деактивированную Нова Кориа и возможно, включить её снова — если Кози Глоу вообще и Хелен Эдвардс в частности дадут на это добро. Придется приготовить железобетонную речь, чтобы объяснить моё решение, если я хочу их убедить.

Но перед этим нужно оплатить ещё один, последний долг.

Я отставляю в сторону цилиндр, потертый за эти годы, несмотря на уход, и вообще-то уже третий, и при этом — тот же самый. Загибаю голову назад, подношу ко рту крыло и выдергиваю из крыла перо — почувствовав легчайший укол приглушенной боли. Открываю сумку и достаю любимую ручку, заправленную неделю назад. Знакомое покалывание в крыльях подтверждает то, на что клубящаяся серость наверху только намекала: мощный шквал взбирается по склону и настигнет меня через пятнадцать минут. Мне так или иначе понадобится энергия, но, что любопытно, шквал пришел ко мне сам, я не настаивала. И это хорошо — есть некая красота в том, что природа предложила свою помощь раньше, чем я попросила.

Я вздрагиваю. Точно так же, как неизменно я буду любить своих особенных пони, я никогда полностью не перестану бояться раскатов грома.

К счастью, лишь один шаг и один маленький забор отделяет слепую панику от нервного, возбужденного веселья. Несмотря на бессмертие, я смогла перепрыгнуть через этот забор — года три назад.

Следующая пара часов будет долгой, напряженной, полной стресса и ощущения жизни.

Что означает, я полагаю, что вечно оттягивать нельзя.