На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 21: Монстр у ворот

Минуты идут, и каждая минута требует от меня напряжения — я удерживаю контроль над ситуацией, но быть Королевой Улья значит удерживать контроль всегда и постоянно.

По правде, не знаю, существует ли сон в принципе для такой как я. Не стану проверять. Сегодня всё будет кончено и прибрано.

Я обхожу соседей, пока Дилан наслаждается давно заслуженным сном; прошу их пожелать мне удачи сегодня. Попросила бы их молиться за меня, но подозреваю, что сейчас, мягко говоря, не стоит. Меня поздравляют с долгожданным взрослением, я впитываю эту искреннюю душевную теплоту, заряжаясь столь нужной энергией.

С точки зрения морали, я сражаюсь за существование города. Неизвестно, что за козырь лидер Истинных Людей прячет в своих морщинистых руках. Знаю лишь, что не позволю старику его разыграть. Одной лишь угрозой городу, неважно, что там думает Тень, Истинные Люди заслужили встретить то что сегодня к ним придёт. Задиры понимают только силу.

Но честно — и сама жду не дождусь возможности сокрушить их. Конечно, не нарушая пункта контракта:

e. Посланник предоставит доклад об обнаруженном и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

В теории — а может, даже на практике — я могу просто предоставить им отчёт. Подойти к воротам, объявить, что знаю ответ, которого они ищут. Но тот ответ, что могу им дать, никогда не удовлетворит их, эта временная линия почти всегда кончается конфликтом — и почти всегда тем, что я гибну от пули.

Есть и мирные решения, но они мне не по душе. В них должна принизить себя — даже скорее, унизить. Спрятать мою силу — ту, которой и так скоро не станет. И всё равно, кончается тем, что старик угрожает городу. Не получится сказать им правду — с чем согласна Твайлайт — так, чтобы старик не впал в ярость. Но и не сказать нельзя — я сейчас в каком-то смысле чейнджлинг, и точно знаю, что Истинные Люди — главная причина Песни, что они — заноза в душе Земли. Мы с Твайлайт согласны: контракт должен быть исполнен.

Если и есть хорошие исходы, я о них не знаю. Самое светлое, что видят глаза Пепла — полумрак..

Но это всё оправдания. Истинная причина в моей гордости. Люди причиняли мне боль, когда я была беззащитна — но не сегодня. Я ненавижу Чистых Людей всю свою жизнь. Сегодня я могу ударить по ним, расквитаться, причинить наконец боль тем, кто её заслуживает — это единственный шанс в жизни доказать им мою значимость. Я приду с войной, я выиграю её, я напишу историю — ту, что буду рассказывать внукам в восьмидесятых годах двадцать первого века. И — да, признаюсь и не стесняюсь этого, Тень тоже имеет голос в этом решении.

Потому что сегодня, говорит Тень, я отомщу не только за народ Дану, но за всех духов и всех богов, изгнанных во тьму фанатиками единого Бога — одного, или иного, но так или иначе того, кого вовсе нет.

Своими новыми острыми чувствами, захлестывающими меня дурманящим потоком ощущений, под чарами Хэйза, до вечера я узнаю всё о человеческой крепости — об их артиллерии, танках, пулеметных гнездах и людях. Любовь Хэйза подпитывает меня всё это время. Люди ждут, в самой высшей готовности, уже не скрываясь. Они утроили патрули, они сами видятся как тугие узлы нервов. Но за всем этим скрывается их гнилая сердцевина, сладковатый тленный запах их высокомерия. Они ждут что я приду; они якобы хотят мира — но жаждут войны, в конце которой меня, конечно же, притащат к ним, сломленную и связанную. Я буду их трофеем. Я увижу, как они расстреливают всех моих друзей, и это станет доказательством их превосходства. Они полагают что они в безопасности за стенами бетона и стали. Их паранойя шепчет им, что я могу оказаться настолько безрассудной, чтобы полезть в драку, решиться на прямое нападение, которое — они в этом уверены — конечно же, смогут отразить.

Такого нападения не будет, но свою чёртову драку они получат. Ту самую, которой жаждем и они, и я.

В ночь с пятницы на субботу, перед восходом луны, мы занимаем позицию в арендованном фургоне, припаркованном в закоулках промзоны, расставив вокруг незаметные датчики. Старик угрожает городу — я должна знать природу угрозы, но мы пока не засекаем ничего необычного. Предвидение говорит, что это будет какое-то отравление воздуха, поэтому мы приобрели газоанализаторы и другие подходящие датчики. Моя шляпа на посту — бережет мой рассудок. Сегодня он мне понадобится.

— Патрули через каждые пять минут, — бормочет Дилан, уставившись в свой лэптоп. —На крыше — тепловые датчики, у главного входа и у терминала микроволновые излучатели. Они подготовились к магическому штурму.

Он прав, но его данные устаревают с каждой секундой. Дилан видит только крепость; я же вижу бреши в ней. Взять, к примеру, те же тепловые датчики на крыше. Одна из самых мелких, самых терпеливых моих теней десять минут назад уже проскользнула в трещину тоньше волоса в изоляции кабеля. Теперь камера показывает идеально зацикленную картинку последних десяти минут на ближайшем складе, дополняя её призраками ходящих людей, что никогда не существовали.

Мой радиус не безграничен. Я легко дотягиваюсь на триста метров, с усилием — на шестьсот, с отчаянным усилием — на тысячу. Этого вполне достаточно для сражения — большая часть врагов скоро будет у входа — даже учитывая расстояние до нашего фургона. Это дает мне приятно щекочущее нервы чувство неведомой опасности за пределами моей видимости. То, что я не дотягиваюсь отсюда до подземного кабинета старика, в каком-то смысле восхитительно.

— Два «Скимитара» внутри терминала, — продолжает Дилан, показав на экране пару горячих прямоугольников. — Готовы выдвигаться. Они — наибольшая угроза. — Я чувствую их, спящих зверей, сталь и пушки, гаснущее тепло моторов с привкусом дизеля, дикую орудийную мощь. Я отделяю от своих теней частицу, темный лоскуток, чуть потолще того, что уже внутри. Скользя как пятнышко жидкой ночи, тень исчезает под дверью терминала. Я чувствую то же, что чувствует тень, запоминаю холодный бетон и грубые танковые гусеницы. Тень, тоньше паучьего шелка, ощупывает механизм тридцатимиллиметровой пушки. Тень становится материальной, ее передний край — острие сосредоточенной Злобы. Точным касанием тень замыкает контакты огневого соленоида. Она повторяет процесс во втором танке, и переходит в моторные отсеки. Там тень обертывается вокруг топливных вентилей и поворачивает их, перекрыв подачу топлива.

Рой разделяется. Часть движется к двум бронированным грузовикам, с ещё горячими двигателями. Эти тени действуют грубее, но так же эффективно. Тонкие, бритвенно острые края теней рассекают провода зажигания, тормозные шланги, необратимо, как хирургическая сталь. Другие тени находят командный джип, и крутящим движением ослабляют контакты батарей, пока те не размыкаются. Теперь попытка включить зажигание обесточит его насовсем. Вся техника нейтрализована — без звука, без единого сигнала тревоги. Холодное удовольствие от этого славного деяния слегка приглушает хаотический шепот в моей душе.

Теперь моё внимание обращается на крышу, где «Рапиры» глядят в пустое небо. Та же терпеливая тень, что ослепила глаза крепости, разделяется, протискивается в блоки управления установок. Внутри она напускает на хрупкую электронику чары коррозии. Тень скользит вдоль схем главной платы прицеливания. Я слышу короткий, приятный звук — хлопок не выдержавшего, взорвавшегося кремния, вкус озона и запах горелого пластика.

Крепость обезоружена.

Рядом в фургоне Дилан хмурится на лэптоп. — Ро, ты, видимо, уже действуешь? — бормочет он. ‘Они только что прервали радиомолчание: докладывают о внезапных неполадках. — Я молчу, не объясняя. Хэйз, молча присутствующий здесь же рядом, продолжает окутывать фургон, где мы прячемся чарами незаметности.

Я обращаю взор внутрь себя, в холодный, клубящийся улей. Шепчущие тени голодны, я это ощущаю. Тщательно выбираю новый инструмент. Несколько лоскутов моей Зависти — вероломной, желающей всё разобрать и понять. Я сплетаю их в липкое щупальце цвета абсолютной черноты, но не толще провода.

Оно ползет по мокрому бетону к главной вентиляционной шахте. Я чувствую гладкий металл, пыль и грязь шахты внутри. Мир становится лабиринтом вентиляционных коробов и изолированных кабелей. Я — призрак в машине.

Первая камера слепнет. Отросток тени, нематериальный, созданный из одной моей воли, просачивается внутрь камеры и встраивается в схему, перехватив сигнал и подменив его; теперь данные идут в Улей. Один за другим глаза крепости слепнут на долю секунды, затем открываются вновь, уже под моим контролем. Мои камеры оставляют этим слепцам иллюзию зрения — но это всего лишь нарезка того, что они успели заснять в последние минуты.

Затем — связь. Тень отделяется, сочится сквозь стены, ползет вдоль кабелей, как хищник по следу из электричества. Доходит до узла связи — аккуратной стойки серверов и маршрутизаторов, и скользит вдоль нее. Залезает в порты, струится по платам, и аккуратно, пульсируя чистой Злобой, переписывает программы — теперь все их тревоги пройдут с такой задержкой, чтобы мой план развернулся на полную.

И наконец — антимагическая оборона. Сканирование Дилана даёт мне позиции дюжины микроволновых излучателей, разбросанных слишком широко чтобы испортить их все. Но моя Пустота, извечно ненасытная, просачивается в их главный энергоузел, и оба резервных генератора; и тихо выпивает электричество. Излучатели поработают на резервных батареях. Какое-то время. Решаю — пусть они будут, хотя бы для того чтобы «обрадовать» старика тем, что против меня они не помогут.

— Первая фаза завершена, — говорю я, слыша свой голос будто издалека, будто он чей-то ещё. ‘Фигуры расставлены.’

И тут доска опрокидывается.

— Ро, движение, — голос Хэйза шуршит в моем ухе. — Много движения. Три бронированных транспорта, они только что въехали в терминал. И это не старичьё. Эти люди — бойцы.

Пальцы Дилана летают над клавиатурой, разворачивая тепловую картинку с дрона. Экран расцветает дюжинами тепловых пятен. — Они призвали помощь из другой ячейки. Моложе, лучше оснащенной. Наш разведчик сбит. Они развертываются.

Шепотки в моей душе становятся громче — теперь это нестройный но радостный хор. Время действовать тихо прошло. Низкий грохот сотрясает фургон, когда крупнокалиберный пулемет в гнезде на крыше крепости, сбросив маскировку, начинает стрелять, трассеры раздирают ночь зелёными штрихами.

Они не видят нас. Они лупят вслепую, пытаясь подавить нападающих.

Дай им это, дай чего они так ждут, шипит тень в моем разуме, Покажи им настоящего монстра.

Холодный огонь Дану полыхает во мне. Маленький гнев, хирургически точная ярость — лишь игрушки, их время прошло. Время для искусства — слов, сплетенных из букв моей души, слов на языке Дану.

Молодые или старые — Истинные Люди несут в себе след иной крови. Крови чужаков, из того же рода, к кому сейчас принадлежу я.

Даю улью насытиться страхом, разлитым в воздухе, запахом пота и адреналина, разящим от крепости. Я бросаю тени вперед, на защитников, чтобы впитать информацию, затем отзываю их. Отстранённо понимаю что могу и просто убить их: перекрыть им аорты или рассечь позвонки.

Вместо этого выбираю иное. Я расскажу им историю: на языке, который они, благодаря их крови, поймут слишком хорошо. Нет, не словами.

Я тянусь к их душам, туда, где тускло сияет семя Дану; и тяну за эти нити.

Из самых глубоких теней по углам технопарка проступают фигуры. Первый кошмар — неуклюже хромающий, плоть в серо-зеленых пятнах, челюсть свисает и болтается. Чудовище стонет, этот звук отдается эхом между железных ангаров. Оно воняет гнилью и влажной землей.

Вспыхивает отчаянная, паническая стрельба. Зомби дергается, когда пули рвут его тело, оставляя дыры, в которые видна лишь непроглядная тьма — но не падает, идёт дальше, за ним другие, волной ковыляющих тел.

— Что за чёрт? — Хэйз заикается. В совершенном ужасе. — Дилан, что она творит?’

Не слушая их, я следую моему плану. Тянусь к разуму другого солдата — глубоко в коридорах, старика, чье детство было отравлено паранойей Холодной Войны. Я достаю на свет его личный кошмар, размножаю во множестве копий и посылаю на штурм первого этажа. Из тумана сгущаются воины в грубых шинелях и шапках-ушанках, с суровыми лицами, с автоматами. Они не говорят по-английски; они выкрикивают приказы на грубом, ломаном русском, их речь пахнет холодной сталью.

Два отряда солдат, реальных и призрачных, сталкиваются в терминале. Воздух наполняется звуками боя — грохот винтовок Истинных и треск призрачных Калашниковых, крики мертвых, проклятия живых.

Как чудесно. Я чувствую их страх как наркотик, я в экстазе, тени внутри меня корчатся от удовольствия. Это не битва; это искусство.

Я нащупываю новый страх, более мистический. Оператор в посте управления, чей ум боится историй о секретных обществах и тайном мировом правительстве. Для него я плету персональный кошмар. Человек в чёрном, в темных очках, с лицом неподвижным как маска, появляется из ниоткуда. Он не нападает. Лишь стоит, держа перед собой каменную пирамидку, и смотрит. Оператор кричит, отстреливаясь из пистолета, пули проходят сквозь наблюдателя, высекая искры из бетонной стены.

Несколько серых пришельцев появляются в конференц-зале из мерцающих дисков телепорта, у них головы как яйцо, и гигантские непроницаемо-черные пустые глаза. Они загоняют в угол пару пожилых ученых, и стоят над ними, просто смотрят, угрожающе нависнув. Ученые, обнявшись, сидят на полу; он глядят друг другу в глаза с искрой любви. Я пожираю эту любовь и становлюсь чуть сильнее.

Конечно, для многих глубочайший страх это пони; к ними я вынуждена применить другой подход, потому что мой Улей не может явиться к ним ни в истинном облике, ни в образе эквестрийцев; это исключено. Я навожу на них отчаяние, обреченность, усиливаю страх смерти, заставляю предчувствовать скорый конец, что каждый вдох может стать их последним. До тех пор пока они лишены воли к сопротивлению — меня это устраивает.

Моё лучшее творение, однако, предназначено лично для командира ячейки, рыжей женщины, чьим главным детским страхом были твари во тьме, существа с длинным черепом и двойной челюстью. Из вентиляции, так хорошо мною изученной, текучим движением является новый кошмар. Существо в гладком хитиновом панцире, с острым лезвием на хвосте, оно шипит, как пар из прорванной трубы. Оно распрямляется в коридоре во весь рост: идеальная копия твари из строго фильма, оно капает кислотой, убедительно дымящейся на бетонном полу. Я даю женщине вообразить, что у нее автомат, и что есть шанс удержать монстра подальше от ее людей, и вскоре она поглощена иллюзией боя, прижавшись к стене коридора, бормоча проклятия в глубоком сне наяву.

Всё же она — храбрый противник, и я могу уважать достоинство своих врагов.

Крепость превращается в сумасшедший дом, в площадку для моих игр. Каждый кошмар, что я воплощаю, более яркий, более детальный чем предыдущий. Они истекают кровью и ихором при попаданиях пуль. Они реалистично отражаются в лужах на бетоне и в полированных полах. У них есть вес, осязаемость, они пахнут в точности как должны, если бы они были настоящими. Шепотки во мне поют от счастья. Тени — легион, а я — их истинная Королева.

“Они сломлены”, — мурлычет Тень в голове. — “Их дисциплины нет, она разбита вдребезги. Сражаются с призраками, тогда как твои истинные войска нетронуты. Теперь — отдай приказ! Позволь нам… отведать их. Позволь нам закончить с ними!”

Я сосредотачиваюсь на одиночном солдате, одном из новоприбывших. Он молод, напуган, загнан в угол парой хромающих зомби. Он потерял автомат и размахивает пистолетом, но руки трясутся слишком сильно, чтобы взвести затвор. Он беспомощен; вот она, моя идеальная первая жертва.

Я даю лоскутку подлинной себя, моей Злобе, первой, которой я научилась приказывать, войти в одного из магических зомби. Движения зомби становятся быстрее, стоны громче. Он тянется к солдату призрачными когтистыми пальцами. Я чувствую как сердце солдата колотится.

Крик человека — высокий вопль, зов о помощи, обращённый к миру, который уже поглотил кошмар. Когти зомби, сочащиеся темной не-жидкостью, в дюймах от его лица. Ожидание, предвкушение — острая нота в симфонии хаоса, мое крещендо. Я чувствую хрупкую жизнь в моей хватке, дрожащее пламя свечи, которое могу задуть усилием воли. Предвкушение сладостно. Моя власть — абсолютна.

Да, выдыхает тень, истекая чистейшим голодом. Вот оно, вот что значит быть Королевой. Это твой скипетр.

Но сквозь дурманящий кайф, на поверхность всплывает другое чувство, непрошенное, нежеланное: узнавание. Ужас в глазах молодого солдата — это не какое-то абстрактное чувство, подпитка для моей силы; это тот самый ужас, который я испытывала, сидя в железной банке в грозу, эта та же беспомощность что я испытала, когда сид первый раз коснулся меня, или когда на меня сыпались удары человеческих кулаков. Это личный страх, свежий, реальный. Это страх быть убитым.

— Нет, — шепчу я, восставая против хора теней в моей душе.

Зомби застывают, их когти останавливаются на волоске от щеки солдата. Тень кричит в моей голове, яростно, разочарованно. Трусиха! Слабачка! Он твой враг! Кончай с ним!

— Ро, прекрати! — голос Дилана доносится так вовремя, необходим и почти незаметен, как верёвка, брошенная в штормовое море, где я тону. Он едва пробивается сквозь ропот теней, ужас в голосе Дилана ранит меня больнее чем мог бы любой призрачный клинок. — Это… уже не тактика, Ро. Это пытки. Это совсем не ты. Прекрати, или… или мне придется остановить тебя!

Я хватаюсь за его слова как за якорь. Я не только Королева этой бурлящей тьмы. Я — Роуэн Эшворт. Друг Дилана. Я пони, которой гордится мама. Холодное пламя Дану не должно сжигать всё… особенно меня саму.

Я смотрю на хаос, который сотворила, на симфонию ужаса, что так славно разыграла, и впервые вижу это не как искусство, но как акт насилия. Тошнотворный стыд затопляет меня, гасит пламя жестокой радости.

— Я — Королева, — говорю я, не солдату, а шипящему улью внутри меня. — Вы подчинитесь мне. — Я натягиваю вожжи моей власти, не останавливая улей, но отдавая ему новую команду.

Орда зомби останавливает наступление. Они начинают сгонять людей в кучу, с неистовой силой толкая, пихая, заталкивая испуганных людей в ангар. Призраки русских солдат опускают винтовки, их очертания становятся чуть менее чёткими, они выставляют охранный периметр. В коридоре внутри, ксеноморф в последний раз страшно шипит, прежде чем исчезнуть в вентиляции, оставив за собой только тяжёлую тишину и запах озона, и командир пробуждается с победным оскалом. Человек в чёрном растворяется в воздухе, оставив оператора пялиться в пустоту, с дымящимся разряженным пистолетом в дрожащей руке.

Битва окончена. Крепость лежит перед нами, парализованная ужасом, её защитники разоружены, согнаны в кучу как овцы, они растеряны после боя с призраками собственных страхов. Они живы, но лишены воли к сопротивлению. Тени внутри меня больше не поют. Они надулись и ждут. Их лишили законного пира, но они не забывают, что ночь ещё молода.

Я в последний раз гляжу внутрь крепости, так далеко как я только могу, ища Дэвида, и не могу найти.

Я молчу, давая крепости помариноваться в ядовитом ужасе. На эти минуты единственными звуками остаются отдаленный гул города и капли вновь начавшегося мелкого дождика.

— Боже, Ро… — Задушенно шепчет рядом Хэйз. — Что это было? Что ты такое?

Я не поворачиваюсь. Я ощущаю его ужас — воздух в фургоне приобрел острый, металлический привкус, который мой улей находит на вкус превосходным. Я знаю, что его любовь ко мне сильно пострадала, и что-то во мне чувствует грусть, а другая часть меня сожалеет об утрате особого, изысканного вкуса, который эта любовь когда-то давала. Дрожу.

— Я — решение, — говорю я, мой голос пуст, в нём нет эмоций. — Единственное, которые они нам оставили.

Дилан опускает лэптоп, его лицо кажется бледным в свете дисплея. — Но ты прекратила, — говорит он; это не вопрос — утверждение, сделанное с облегчением. — Ро... ты остановилась. Я уже думал, что ты собираешься… Я уже начинал думать, смогу ли убить тебя, если... Пожалуйста, не делай так больше. — Он глядит на меня широко раскрытыми глазами. Я знаю, что он серьезён. Я знаю, что если бы он попытался — я убила бы его первой.

— Этого не было в плане, — отвечаю я, и в этих словах привкус лжи, хотя, безусловно, они — правда. Но часть меня — холодная, бесконечно древняя часть, — ничего не хотела бы больше, чем увидеть его смерть. Впитать его последнее дыхание.

Дальнейшее молчание разрывает треск статики, заставив нас всех подпрыгнуть. Он раздается из крепости, из внешних динамиков. Звук глухой и полон помех, но слова различимы.

— Весьма впечатлён, — хриплая одышка старика эхом разносится по технопарку, призрак, говорящий из глубокой бетонной могилы. — Миленький балаганчик ужасов. Ты поломала моих солдат. Запугала их до потери боевой подготовки. Поздравляю, пони. Ты доказала, что ты монстр.

Мои крылья напряжены, перья дрожат. Хэйз съеживается, Дилан снова открывает лэптоп, лихорадочно ища источник сигнала.

— Но монстры глупы — слишком глупы, чтобы видеть последствия, — продолжает голос с усталым торжеством. — Думаешь выиграла, потому что смахнула с доски мои пешки. Обезоружила крепость, сломала моих людей? Но ты не понимаешь сути игры.

Низкий гул возникает, растет в глубине, в основании здания, низкой раскатистый рев, вибрация, которую я ощущаю копытами. Звук запуска механизма, чего-то колоссальной мощи, питаемого из укрытого глубоко в глубине источника — глубже чем я могла заглянуть во время моей разведки.

— Похоже, наши сведения о тебе устарели, — хрипит старик, прерывая слова мучительным кашлем. — Но данные по городу — точны. Я знаю его энергосистемы. Схему водоснабжения. Розу ветров. — Гул становится громче. — Эта крепость никогда не была только лишь бастионом, дитя: это средство доставки. Оружие, приготовленное для будущего. Для такого до которого я не рассчитывал дожить.

— О чем он говорит? — спрашивает Хэйз, его голос дрожит.

Лицо Дилана заостряется от подавленного страха. — Потребление энергии… зашкаливает. Что бы ни было, это не микроволновые излучатели.

— Не сомневаюсь, что твои дружки сейчас запускают свои сканеры, — продолжает голос, как будто считав мысли Дилана. — Они скажут тебе, что это не ядерное устройство. У нас никогда не было на это ресурсов. Кое-что погрубей и погрязней. Распыляющий заряд, набитый двенадцатью килограммами цезия-137 и порошкообразного радия, добытыми за сорок лет в старых госпиталях и заброшенных лабораториях.

Моя кровь стынет в жилах, но я также чувствую слабую искру надежды. Это и есть Нагльфар? Будем надеятся, что он. Я пытаюсь настроить свой дар, увидеть всё что связано с этим именем, но не вижу ничего конкретного, только волну невыразимого ужаса. Шепотки в душе совсем молчат, вместо надутой покорности я чувствую их растущий страх.

— Когда заряд взорвётся, — объясняет старик невозмутимым тоном погодного комментатора, — Он создаст ядовитый туман. Тончайшую пыль, что осядет на каждой крыше, в каждом парке, на каждой школьной площадке в радиусе десяти миль. Центр города будет отравлен на сотню лет. Это моя кнопка мертвеца, пони. Моё прощальное письмо миру, который так и не захотел меня услышать.

— Он блефует, — говорит Хэйз, но в его голосе нет уверенности.

— Нет, не блефует, — мрачно возражает Дилан, показывая новые данные на экране монитора. — Всплеск гамма-радиации. Пока слабый, но там что-то есть. Защита пока на месте, но устройство активно.

— Таймер устройства выставлен на тридцать минут, — хрипит старческий голос. — Достаточно, чтобы ты успела увидеть, как твоя победа обратится в пепел. Или — ты можешь его отключить.

Предложение повисает в сыром воздухе ядовитой наживкой.

— Я в командном центре. Внизу, третий подвальный этаж, — говорит он. — Код деактивации здесь, у меня. У нас контракт, который ты так и не выполнила, так, Посланник? Тебе нужно доставить доклад. Приходи и доставь его. Иди одна. Несколько сенсоров внутри ещё работают. Если я обнаружу жизненные показатели ещё хоть одного пони, или кого-то из твоих человеческих друзей, или попробуешь ещё раз провернуть фокус с тенями в тенах, я взорву всё немедленно. У тебя двадцать девять минут.

Динамик со щелчком выключается, остается подземный гул и звуки дождя.

Моя невероятная мощь ощущается бесполезной, игрушкой пред лицом этой холодной, тотальной угрозы. Я не могу управлять радиацией. Я, возможно, смогла бы поиграть с таймером, но — заглядываю в будущее — там и резервные схемы и ручной детонатор у старика в руке. Меня переиграли, и кто — умирающий человек с ящиком яда и безграничной злобой.

Тень во мне ничего не предлагает, только молча копит горькую ярость. Это проблема, которую она не способна сожрать.

— Это ловушка, Ро — шепчет Хэйз. — Он убьёт тебя в ту же секунду, как ты войдешь.

— Он убьет всех нас, если я не войду, — отвечаю я горько. Вновь гляжу на крепость — уже не замок, который нужно взять, а могилу которую нужно вскрыть. Страх возвращается, холодный и острый, но вместе ним во мне растёт, укореняется другое чувство. Королева не потерпит угрозы её владениям.

Я поворачиваюсь к друзьям, обернувшись во властность Королевы как в плащ. — Дилан, мне надо чтобы все, кто сейчас в радиусе четырёх километров, ушли как можно дальше отсюда. Взломай городскую систему вещания, если придется, а ещё лучше, позвони мэру. Скажи про утечку газа, разлив химии, что угодно, только убери их отсюда. Хэйз, останься с ним. Укрывай его дальше. Это твоя основная задача.

Дилан открывает рот чтобы что-то сказать, поспорить, но видит мой взгляд и молчит. Он кивает, сжав челюсть. Но все же бросает, слегка дрожащим голосом:

— Береги себя, Ро. Будь начеку. Там не может быть только грязная бомба — она не потребовала бы столько энергии, сколько я видел. Этот всплеск — это что-то другое, намного большее. — Он склоняется ко мне. — Помни о Нагльфаре — скорее всего внизу он.

Я глубоко вдыхаю, холодный, сырой воздух почти не помогает мне унять лихорадочное биение сердца. Шепотки молчат. Тень молча наблюдает. Впереди последнее испытание.

Я поправляю цилиндр.

— Я отправляюсь к ним.