На картинке: авторская обложка

Автор: CloudRing
Перевод: Shai-hulud_16

Оригинал

Глава 21: Монстр у ворот

Минуты идут, и каждая минута требует от меня напряжения — я удерживаю контроль над ситуацией, но быть Королевой Улья значит удерживать контроль всегда и постоянно.

По правде, не знаю, существует ли сон в принципе для такой как я. Не стану проверять. Сегодня всё будет кончено и прибрано.

Я обхожу соседей, пока Дилан наслаждается давно заслуженным сном; прошу их пожелать мне удачи сегодня. Попросила бы их молиться за меня, но подозреваю, что сейчас, мягко говоря, не стоит. Меня поздравляют с долгожданным взрослением, я впитываю эту искреннюю душевную теплоту, заряжаясь столь нужной энергией.

С точки зрения морали, я сражаюсь за существование города. Неизвестно, что за козырь лидер Истинных Людей прячет в своих морщинистых руках. Знаю лишь, что не позволю старику его разыграть. Одной лишь угрозой городу, неважно, что там думает Тень, Истинные Люди заслужили встретить то что сегодня к ним придёт. Задиры понимают только силу.

Но честно — и сама жду не дождусь возможности сокрушить их. Конечно, не нарушая пункта контракта:

e. Посланник предоставит доклад об обнаруженном и о своих действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

В теории — а может, даже на практике — я могу просто предоставить им отчёт. Подойти к воротам, объявить, что знаю ответ, которого они ищут. Но тот ответ, что могу им дать, никогда не удовлетворит их, эта временная линия почти всегда кончается конфликтом — и почти всегда тем, что я гибну от пули.

Есть и мирные решения, но они мне не по душе. В них должна принизить себя — даже скорее, унизить. Спрятать мою силу — ту, которой и так скоро не станет. И всё равно, кончается тем, что старик угрожает городу. Не получится сказать им правду — с чем согласна Твайлайт — так, чтобы старик не впал в ярость. Но и не сказать нельзя — я сейчас в каком-то смысле чейнджлинг, и точно знаю, что Истинные Люди — главная причина Песни, что они — заноза в душе Земли. Мы с Твайлайт согласны: контракт должен быть исполнен.

Если и есть хорошие исходы, я о них не знаю. Самое светлое, что видят глаза Пепла — полумрак..

Но это всё оправдания. Истинная причина в моей гордости. Люди причиняли мне боль, когда я была беззащитна — но не сегодня. Я ненавижу Чистых Людей всю свою жизнь. Сегодня я могу ударить по ним, расквитаться, причинить наконец боль тем, кто её заслуживает — это единственный шанс в жизни доказать им мою значимость. Я приду с войной, я выиграю её, я напишу историю — ту, что буду рассказывать внукам в восьмидесятых годах двадцать первого века. И — да, признаюсь и не стесняюсь этого, Тень тоже имеет голос в этом решении.

Потому что сегодня, говорит Тень, я отомщу не только за народ Дану, но за всех духов и всех богов, изгнанных во тьму фанатиками единого Бога — одного, или иного, но так или иначе того, кого вовсе нет.

Своими новыми острыми чувствами, захлестывающими меня дурманящим потоком ощущений, под чарами Хэйза, до вечера я узнаю всё о человеческой крепости — об их артиллерии, танках, пулеметных гнездах и людях. Любовь Хэйза подпитывает меня всё это время. Люди ждут, в самой высшей готовности, уже не скрываясь. Они утроили патрули, они сами видятся как тугие узлы нервов. Но за всем этим скрывается их гнилая сердцевина, сладковатый тленный запах их высокомерия. Они ждут что я приду; они якобы хотят мира — но жаждут войны, в конце которой меня, конечно же, притащат к ним, сломленную и связанную. Я буду их трофеем. Я увижу, как они расстреливают всех моих друзей, и это станет доказательством их превосходства. Они полагают что они в безопасности за стенами бетона и стали. Их паранойя шепчет им, что я могу оказаться настолько безрассудной, чтобы полезть в драку, решиться на прямое нападение, которое — они в этом уверены — конечно же, смогут отразить.

Такого нападения не будет, но свою чёртову драку они получат. Ту самую, которой жаждем и они, и я.

В ночь с пятницы на субботу, перед восходом луны, мы занимаем позицию в арендованном фургоне, припаркованном в закоулках промзоны, расставив вокруг незаметные датчики. Старик угрожает городу — я должна знать природу угрозы, но мы пока не засекаем ничего необычного. Предвидение говорит, что это будет какое-то отравление воздуха, поэтому мы приобрели газоанализаторы и другие подходящие датчики. Моя шляпа на посту — бережет мой рассудок. Сегодня он мне понадобится.

— Патрули через каждые пять минут, — бормочет Дилан, уставившись в свой лэптоп. —На крыше — тепловые датчики, у главного входа и у терминала микроволновые излучатели. Они подготовились к магическому штурму.

Он прав, но его данные устаревают с каждой секундой. Дилан видит только крепость; я же вижу бреши в ней. Взять, к примеру, те же тепловые датчики на крыше. Одна из самых мелких, самых терпеливых моих теней десять минут назад уже проскользнула в трещину тоньше волоса в изоляции кабеля. Теперь камера показывает идеально зацикленную картинку последних десяти минут на ближайшем складе, дополняя её призраками ходящих людей, что никогда не существовали.

Мой радиус не безграничен. Я легко дотягиваюсь на триста метров, с усилием — на шестьсот, с отчаянным усилием — на тысячу. Этого вполне достаточно для сражения — большая часть врагов скоро будет у входа — даже учитывая расстояние до нашего фургона. Это дает мне приятно щекочущее нервы чувство неведомой опасности за пределами моей видимости. То, что я не дотягиваюсь отсюда до подземного кабинета старика, в каком-то смысле восхитительно.

— Два «Скимитара» внутри терминала, — продолжает Дилан, показав на экране пару горячих прямоугольников. — Готовы выдвигаться. Они — наибольшая угроза. — Я чувствую их, спящих зверей, сталь и пушки, гаснущее тепло моторов с привкусом дизеля, дикую орудийную мощь. Я отделяю от своих теней частицу, темный лоскуток, чуть потолще того, что уже внутри. Скользя как пятнышко жидкой ночи, тень исчезает под дверью терминала. Я чувствую то же, что чувствует тень, запоминаю холодный бетон и грубые танковые гусеницы. Тень, тоньше паучьего шелка, ощупывает механизм тридцатимиллиметровой пушки. Тень становится материальной, ее передний край — острие сосредоточенной Злобы. Точным касанием тень замыкает контакты огневого соленоида. Она повторяет процесс во втором танке, и переходит в моторные отсеки. Там тень обертывается вокруг топливных вентилей и поворачивает их, перекрыв подачу топлива.

Рой разделяется. Часть движется к двум бронированным грузовикам, с ещё горячими двигателями. Эти тени действуют грубее, но так же эффективно. Тонкие, бритвенно острые края теней рассекают провода зажигания, тормозные шланги, необратимо, как хирургическая сталь. Другие тени находят командный джип, и крутящим движением ослабляют контакты батарей, пока те не размыкаются. Теперь попытка включить зажигание обесточит его насовсем. Вся техника нейтрализована — без звука, без единого сигнала тревоги. Холодное удовольствие от этого славного деяния слегка приглушает хаотический шепот в моей душе.

Теперь моё внимание обращается на крышу, где «Рапиры» глядят в пустое небо. Та же терпеливая тень, что ослепила глаза крепости, разделяется, протискивается в блоки управления установок. Внутри она напускает на хрупкую электронику чары коррозии. Тень скользит вдоль схем главной платы прицеливания. Я слышу короткий, приятный звук — хлопок не выдержавшего, взорвавшегося кремния, вкус озона и запах горелого пластика.

Крепость обезоружена.

Рядом в фургоне Дилан хмурится на лэптоп. — Ро, ты, видимо, уже действуешь? — бормочет он. ‘Они только что прервали радиомолчание: докладывают о внезапных неполадках. — Я молчу, не объясняя. Хэйз, молча присутствующий здесь же рядом, продолжает окутывать фургон, где мы прячемся чарами незаметности.

Я обращаю взор внутрь себя, в холодный, клубящийся улей. Шепчущие тени голодны, я это ощущаю. Тщательно выбираю новый инструмент. Несколько лоскутов моей Зависти — вероломной, желающей всё разобрать и понять. Я сплетаю их в липкое щупальце цвета абсолютной черноты, но не толще провода.

Оно ползет по мокрому бетону к главной вентиляционной шахте. Я чувствую гладкий металл, пыль и грязь шахты внутри. Мир становится лабиринтом вентиляционных коробов и изолированных кабелей. Я — призрак в машине.

Первая камера слепнет. Отросток тени, нематериальный, созданный из одной моей воли, просачивается внутрь камеры и встраивается в схему, перехватив сигнал и подменив его; теперь данные идут в Улей. Один за другим глаза крепости слепнут на долю секунды, затем открываются вновь, уже под моим контролем. Мои камеры оставляют этим слепцам иллюзию зрения — но это всего лишь нарезка того, что они успели заснять в последние минуты.

Затем — связь. Тень отделяется, сочится сквозь стены, ползет вдоль кабелей, как хищник по следу из электричества. Доходит до узла связи — аккуратной стойки серверов и маршрутизаторов, и скользит вдоль нее. Залезает в порты, струится по платам, и аккуратно, пульсируя чистой Злобой, переписывает программы — теперь все их тревоги пройдут с такой задержкой, чтобы мой план развернулся на полную.

И наконец — антимагическая оборона. Сканирование Дилана даёт мне позиции дюжины микроволновых излучателей, разбросанных слишком широко чтобы испортить их все. Но моя Пустота, извечно ненасытная, просачивается в их главный энергоузел, и оба резервных генератора; и тихо выпивает электричество. Излучатели поработают на резервных батареях. Какое-то время. Решаю — пусть они будут, хотя бы для того чтобы «обрадовать» старика тем, что против меня они не помогут.

— Первая фаза завершена, — говорю я, слыша свой голос будто издалека, будто он чей-то ещё. ‘Фигуры расставлены.’

И тут доска опрокидывается.

— Ро, движение, — голос Хэйза шуршит в моем ухе. — Много движения. Три бронированных транспорта, они только что въехали в терминал. И это не старичьё. Эти люди — бойцы.

Пальцы Дилана летают над клавиатурой, разворачивая тепловую картинку с дрона. Экран расцветает дюжинами тепловых пятен. — Они призвали помощь из другой ячейки. Моложе, лучше оснащенной. Наш разведчик сбит. Они развертываются.

Шепотки в моей душе становятся громче — теперь это нестройный но радостный хор. Время действовать тихо прошло. Низкий грохот сотрясает фургон, когда крупнокалиберный пулемет в гнезде на крыше крепости, сбросив маскировку, начинает стрелять, трассеры раздирают ночь зелёными штрихами.

Они не видят нас. Они лупят вслепую, пытаясь подавить нападающих.

Дай им это, дай чего они так ждут, шипит тень в моем разуме, Покажи им настоящего монстра.

Холодный огонь Дану полыхает во мне. Маленький гнев, хирургически точная ярость — лишь игрушки, их время прошло. Время для искусства — слов, сплетенных из букв моей души, слов на языке Дану.

Молодые или старые — Истинные Люди несут в себе след иной крови. Крови чужаков, из того же рода, к кому сейчас принадлежу я.

Даю улью насытиться страхом, разлитым в воздухе, запахом пота и адреналина, разящим от крепости. Я бросаю тени вперед, на защитников, чтобы впитать информацию, затем отзываю их. Отстранённо понимаю что могу и просто убить их: перекрыть им аорты или рассечь позвонки.

Вместо этого выбираю иное. Я расскажу им историю: на языке, который они, благодаря их крови, поймут слишком хорошо. Нет, не словами.

Я тянусь к их душам, туда, где тускло сияет семя Дану; и тяну за эти нити.

Из самых глубоких теней по углам технопарка проступают фигуры. Первый кошмар — неуклюже хромающий, плоть в серо-зеленых пятнах, челюсть свисает и болтается. Чудовище стонет, этот звук отдается эхом между железных ангаров. Оно воняет гнилью и влажной землей.

Вспыхивает отчаянная, паническая стрельба. Зомби дергается, когда пули рвут его тело, оставляя дыры, в которые видна лишь непроглядная тьма — но не падает, идёт дальше, за ним другие, волной ковыляющих тел.

— Что за чёрт? — Хэйз заикается. В совершенном ужасе. — Дилан, что она творит?’

Не слушая их, я следую моему плану. Тянусь к разуму другого солдата — глубоко в коридорах, старика, чье детство было отравлено паранойей Холодной Войны. Я достаю на свет его личный кошмар, размножаю во множестве копий и посылаю на штурм первого этажа. Из тумана сгущаются воины в грубых шинелях и шапках-ушанках, с суровыми лицами, с автоматами. Они не говорят по-английски; они выкрикивают приказы на грубом, ломаном русском, их речь пахнет холодной сталью.

Два отряда солдат, реальных и призрачных, сталкиваются в терминале. Воздух наполняется звуками боя — грохот винтовок Истинных и треск призрачных Калашниковых, крики мертвых, проклятия живых.

Как чудесно. Я чувствую их страх как наркотик, я в экстазе, тени внутри меня корчатся от удовольствия. Это не битва; это искусство.

Я нащупываю новый страх, более мистический. Оператор в посте управления, чей ум боится историй о секретных обществах и тайном мировом правительстве. Для него я плету персональный кошмар. Человек в чёрном, в темных очках, с лицом неподвижным как маска, появляется из ниоткуда. Он не нападает. Лишь стоит, держа перед собой каменную пирамидку, и смотрит. Оператор кричит, отстреливаясь из пистолета, пули проходят сквозь наблюдателя, высекая искры из бетонной стены.

Несколько серых пришельцев появляются в конференц-зале из мерцающих дисков телепорта, у них головы как яйцо, и гигантские непроницаемо-черные пустые глаза. Они загоняют в угол пару пожилых ученых, и стоят над ними, просто смотрят, угрожающе нависнув. Ученые, обнявшись, сидят на полу; он глядят друг другу в глаза с искрой любви. Я пожираю эту любовь и становлюсь чуть сильнее.

Конечно, для многих глубочайший страх это пони; к ними я вынуждена применить другой подход, потому что мой Улей не может явиться к ним ни в истинном облике, ни в образе эквестрийцев; это исключено. Я навожу на них отчаяние, обреченность, усиливаю страх смерти, заставляю предчувствовать скорый конец, что каждый вдох может стать их последним. До тех пор пока они лишены воли к сопротивлению — меня это устраивает.

Моё лучшее творение, однако, предназначено лично для командира ячейки, рыжей женщины, чьим главным детским страхом были твари во тьме, существа с длинным черепом и двойной челюстью. Из вентиляции, так хорошо мною изученной, текучим движением является новый кошмар. Существо в гладком хитиновом панцире, с острым лезвием на хвосте, оно шипит, как пар из прорванной трубы. Оно распрямляется в коридоре во весь рост: идеальная копия твари из строго фильма, оно капает кислотой, убедительно дымящейся на бетонном полу. Я даю женщине вообразить, что у нее автомат, и что есть шанс удержать монстра подальше от ее людей, и вскоре она поглощена иллюзией боя, прижавшись к стене коридора, бормоча проклятия в глубоком сне наяву.

Всё же она — храбрый противник, и я могу уважать достоинство своих врагов.

Крепость превращается в сумасшедший дом, в площадку для моих игр. Каждый кошмар, что я воплощаю, более яркий, более детальный чем предыдущий. Они истекают кровью и ихором при попаданиях пуль. Они реалистично отражаются в лужах на бетоне и в полированных полах. У них есть вес, осязаемость, они пахнут в точности как должны, если бы они были настоящими. Шепотки во мне поют от счастья. Тени — легион, а я — их истинная Королева.

“Они сломлены”, — мурлычет Тень в голове. — “Их дисциплины нет, она разбита вдребезги. Сражаются с призраками, тогда как твои истинные войска нетронуты. Теперь — отдай приказ! Позволь нам… отведать их. Позволь нам закончить с ними!”

Я сосредотачиваюсь на одиночном солдате, одном из новоприбывших. Он молод, напуган, загнан в угол парой хромающих зомби. Он потерял автомат и размахивает пистолетом, но руки трясутся слишком сильно, чтобы взвести затвор. Он беспомощен; вот она, моя идеальная первая жертва.

Я даю лоскутку подлинной себя, моей Злобе, первой, которой я научилась приказывать, войти в одного из магических зомби. Движения зомби становятся быстрее, стоны громче. Он тянется к солдату призрачными когтистыми пальцами. Я чувствую как сердце солдата колотится.

Крик человека — высокий вопль, зов о помощи, обращённый к миру, который уже поглотил кошмар. Когти зомби, сочащиеся темной не-жидкостью, в дюймах от его лица. Ожидание, предвкушение — острая нота в симфонии хаоса, мое крещендо. Я чувствую хрупкую жизнь в моей хватке, дрожащее пламя свечи, которое могу задуть усилием воли. Предвкушение сладостно. Моя власть — абсолютна.

Да, выдыхает тень, истекая чистейшим голодом. Вот оно, вот что значит быть Королевой. Это твой скипетр.

Но сквозь дурманящий кайф, на поверхность всплывает другое чувство, непрошенное, нежеланное: узнавание. Ужас в глазах молодого солдата — это не какое-то абстрактное чувство, подпитка для моей силы; это тот самый ужас, который я испытывала, сидя в железной банке в грозу, эта та же беспомощность что я испытала, когда сид первый раз коснулся меня, или когда на меня сыпались удары человеческих кулаков. Это личный страх, свежий, реальный. Это страх быть убитым.

— Нет, — шепчу я, восставая против хора теней в моей душе.

Зомби застывают, их когти останавливаются на волоске от щеки солдата. Тень кричит в моей голове, яростно, разочарованно. Трусиха! Слабачка! Он твой враг! Кончай с ним!

— Ро, прекрати! — голос Дилана доносится так вовремя, необходим и почти незаметен, как верёвка, брошенная в штормовое море, где я тону. Он едва пробивается сквозь ропот теней, ужас в голосе Дилана ранит меня больнее чем мог бы любой призрачный клинок. — Это… уже не тактика, Ро. Это пытки. Это совсем не ты. Прекрати, или… или мне придется остановить тебя!

Я хватаюсь за его слова как за якорь. Я не только Королева этой бурлящей тьмы. Я — Роуэн Эшворт. Друг Дилана. Я пони, которой гордится мама. Холодное пламя Дану не должно сжигать всё… особенно меня саму.

Я смотрю на хаос, который сотворила, на симфонию ужаса, что так славно разыграла, и впервые вижу это не как искусство, но как акт насилия. Тошнотворный стыд затопляет меня, гасит пламя жестокой радости.

— Я — Королева, — говорю я, не солдату, а шипящему улью внутри меня. — Вы подчинитесь мне. — Я натягиваю вожжи моей власти, не останавливая улей, но отдавая ему новую команду.

Орда зомби останавливает наступление. Они начинают сгонять людей в кучу, с неистовой силой толкая, пихая, заталкивая испуганных людей в ангар. Призраки русских солдат опускают винтовки, их очертания становятся чуть менее чёткими, они выставляют охранный периметр. В коридоре внутри, ксеноморф в последний раз страшно шипит, прежде чем исчезнуть в вентиляции, оставив за собой только тяжёлую тишину и запах озона, и командир пробуждается с победным оскалом. Человек в чёрном растворяется в воздухе, оставив оператора пялиться в пустоту, с дымящимся разряженным пистолетом в дрожащей руке.

Битва окончена. Крепость лежит перед нами, парализованная ужасом, её защитники разоружены, согнаны в кучу как овцы, они растеряны после боя с призраками собственных страхов. Они живы, но лишены воли к сопротивлению. Тени внутри меня больше не поют. Они надулись и ждут. Их лишили законного пира, но они не забывают, что ночь ещё молода.

Я в последний раз гляжу внутрь крепости, так далеко как я только могу, ища Дэвида, и не могу найти.

Я молчу, давая крепости помариноваться в ядовитом ужасе. На эти минуты единственными звуками остаются отдаленный гул города и капли вновь начавшегося мелкого дождика.

— Боже, Ро… — Задушенно шепчет рядом Хэйз. — Что это было? Что ты такое?

Я не поворачиваюсь. Я ощущаю его ужас — воздух в фургоне приобрел острый, металлический привкус, который мой улей находит на вкус превосходным. Я знаю, что его любовь ко мне сильно пострадала, и что-то во мне чувствует грусть, а другая часть меня сожалеет об утрате особого, изысканного вкуса, который эта любовь когда-то давала. Дрожу.

— Я — решение, — говорю я, мой голос пуст, в нём нет эмоций. — Единственное, которые они нам оставили.

Дилан опускает лэптоп, его лицо кажется бледным в свете дисплея. — Но ты прекратила, — говорит он; это не вопрос — утверждение, сделанное с облегчением. — Ро... ты остановилась. Я уже думал, что ты собираешься… Я уже начинал думать, смогу ли убить тебя, если... Пожалуйста, не делай так больше. — Он глядит на меня широко раскрытыми глазами. Я знаю, что он серьезён. Я знаю, что если бы он попытался — я убила бы его первой.

— Этого не было в плане, — отвечаю я, и в этих словах привкус лжи, хотя, безусловно, они — правда. Но часть меня — холодная, бесконечно древняя часть, — ничего не хотела бы больше, чем увидеть его смерть. Впитать его последнее дыхание.

Дальнейшее молчание разрывает треск статики, заставив нас всех подпрыгнуть. Он раздается из крепости, из внешних динамиков. Звук глухой и полон помех, но слова различимы.

— Весьма впечатлён, — хриплая одышка старика эхом разносится по технопарку, призрак, говорящий из глубокой бетонной могилы. — Миленький балаганчик ужасов. Ты поломала моих солдат. Запугала их до потери боевой подготовки. Поздравляю, пони. Ты доказала, что ты монстр.

Мои крылья напряжены, перья дрожат. Хэйз съеживается, Дилан снова открывает лэптоп, лихорадочно ища источник сигнала.

— Но монстры глупы — слишком глупы, чтобы видеть последствия, — продолжает голос с усталым торжеством. — Думаешь выиграла, потому что смахнула с доски мои пешки. Обезоружила крепость, сломала моих людей? Но ты не понимаешь сути игры.

Низкий гул возникает, растет в глубине, в основании здания, низкой раскатистый рев, вибрация, которую я ощущаю копытами. Звук запуска механизма, чего-то колоссальной мощи, питаемого из укрытого глубоко в глубине источника — глубже чем я могла заглянуть во время моей разведки.

— Похоже, наши сведения о тебе устарели, — хрипит старик, прерывая слова мучительным кашлем. — Но данные по городу — точны. Я знаю его энергосистемы. Схему водоснабжения. Розу ветров. — Гул становится громче. — Эта крепость никогда не была только лишь бастионом, дитя: это средство доставки. Оружие, приготовленное для будущего. Для такого до которого я не рассчитывал дожить.

— О чем он говорит? — спрашивает Хэйз, его голос дрожит.

Лицо Дилана заостряется от подавленного страха. — Потребление энергии… зашкаливает. Что бы ни было, это не микроволновые излучатели.

— Не сомневаюсь, что твои дружки сейчас запускают свои сканеры, — продолжает голос, как будто считав мысли Дилана. — Они скажут тебе, что это не ядерное устройство. У нас никогда не было на это ресурсов. Кое-что погрубей и погрязней. Распыляющий заряд, набитый двенадцатью килограммами цезия-137 и порошкообразного радия, добытыми за сорок лет в старых госпиталях и заброшенных лабораториях.

Моя кровь стынет в жилах, но я также чувствую слабую искру надежды. Это и есть Нагльфар? Будем надеятся, что он. Я пытаюсь настроить свой дар, увидеть всё что связано с этим именем, но не вижу ничего конкретного, только волну невыразимого ужаса. Шепотки в душе совсем молчат, вместо надутой покорности я чувствую их растущий страх.

— Когда заряд взорвётся, — объясняет старик невозмутимым тоном погодного комментатора, — Он создаст ядовитый туман. Тончайшую пыль, что осядет на каждой крыше, в каждом парке, на каждой школьной площадке в радиусе десяти миль. Центр города будет отравлен на сотню лет. Это моя кнопка мертвеца, пони. Моё прощальное письмо миру, который так и не захотел меня услышать.

— Он блефует, — говорит Хэйз, но в его голосе нет уверенности.

— Нет, не блефует, — мрачно возражает Дилан, показывая новые данные на экране монитора. — Всплеск гамма-радиации. Пока слабый, но там что-то есть. Защита пока на месте, но устройство активно.

— Таймер устройства выставлен на тридцать минут, — хрипит старческий голос. — Достаточно, чтобы ты успела увидеть, как твоя победа обратится в пепел. Или — ты можешь его отключить.

Предложение повисает в сыром воздухе ядовитой наживкой.

— Я в командном центре. Внизу, третий подвальный этаж, — говорит он. — Код деактивации здесь, у меня. У нас контракт, который ты так и не выполнила, так, Посланник? Тебе нужно доставить доклад. Приходи и доставь его. Иди одна. Несколько сенсоров внутри ещё работают. Если я обнаружу жизненные показатели ещё хоть одного пони, или кого-то из твоих человеческих друзей, или попробуешь ещё раз провернуть фокус с тенями в тенах, я взорву всё немедленно. У тебя двадцать девять минут.

Динамик со щелчком выключается, остается подземный гул и звуки дождя.

Моя невероятная мощь ощущается бесполезной, игрушкой пред лицом этой холодной, тотальной угрозы. Я не могу управлять радиацией. Я, возможно, смогла бы поиграть с таймером, но — заглядываю в будущее — там и резервные схемы и ручной детонатор у старика в руке. Меня переиграли, и кто — умирающий человек с ящиком яда и безграничной злобой.

Тень во мне ничего не предлагает, только молча копит горькую ярость. Это проблема, которую она не способна сожрать.

— Это ловушка, Ро — шепчет Хэйз. — Он убьёт тебя в ту же секунду, как ты войдешь.

— Он убьет всех нас, если я не войду, — отвечаю я горько. Вновь гляжу на крепость — уже не замок, который нужно взять, а могилу которую нужно вскрыть. Страх возвращается, холодный и острый, но вместе ним во мне растёт, укореняется другое чувство. Королева не потерпит угрозы её владениям.

Я поворачиваюсь к друзьям, обернувшись во властность Королевы как в плащ. — Дилан, мне надо чтобы все, кто сейчас в радиусе четырёх километров, ушли как можно дальше отсюда. Взломай городскую систему вещания, если придется, а ещё лучше, позвони мэру. Скажи про утечку газа, разлив химии, что угодно, только убери их отсюда. Хэйз, останься с ним. Укрывай его дальше. Это твоя основная задача.

Дилан открывает рот чтобы что-то сказать, поспорить, но видит мой взгляд и молчит. Он кивает, сжав челюсть. Но все же бросает, слегка дрожащим голосом:

— Береги себя, Ро. Будь начеку. Там не может быть только грязная бомба — она не потребовала бы столько энергии, сколько я видел. Этот всплеск — это что-то другое, намного большее. — Он склоняется ко мне. — Помни о Нагльфаре — скорее всего внизу он.

Я глубоко вдыхаю, холодный, сырой воздух почти не помогает мне унять лихорадочное биение сердца. Шепотки молчат. Тень молча наблюдает. Впереди последнее испытание.

Я поправляю цилиндр.

— Я отправляюсь к ним.

Глава 22: Гамбит королевы

Тяжёлая стальная дверь стоит приоткрытой, молча приглашая меня. Снаружи мои творения, сейчас молчаливые и неподвижные, охраняют обезоруженных солдат. Сквозь копыта проходит пробирающий до самого нутра гул зловещей машины; ровный пульс смерти. Это и есть Нагльфар? На всякий случай я отдаю конструктам приказ: собрать брошенное оружие и убрать его подальше. Я вижу: это можно сделать, если я об этом заранее объявляю. Динамик трещит хриплым смешком, но не возражает.

Я вдыхаю всё тот же резкий запах дезинфектанта и ружейной смазки, и ступаю через порог. Короткий коридор, памятный ещё с первого визита, только без света: освещение пало жертвой моей атаки; когда тени ушли, некому стало соединять провода и восстанавливать питание. Под копытами полированный бетон; вокруг леденящая тишина. Это не крепость — гробница, ждущая последнего обитателя.

Улей притих, но я чувствую его напряженное, свернутое змеей ожидание, десятки хищников только и ждут команды… которой не будет. Старик ясно сказал: внутри крепости никаких фокусов, с тенями или без. Поэтому первым моим препятствием становится обесточенный лифт.

Я могу своей природной, пегасьей силой создать в схеме ток и вращать двигатель, до тех пор пока не спущусь. Но бомба взорвется раньше, чем я спущусь хотя бы на пару этажей. Не то чтобы старик страдал пунктуальностью Аос Си. Но любое влияние пони под запретом, моё предвидение показывает мне это во всех кровавых деталях.

Мои копыта не способны сдвинуть тяжелую дверь аварийной лестницы. Стоя перед лифтом, я отчетливо произношу в темный, застоявшийся, полный тишины воздух с властностью, подобающей Королеве:

— Пошли своего человека чтобы открыл дверь, иначе ты негостеприимный и грубый хозяин!

Ответа нет, но будущее изменяется, и я понимаю, что меня услышали.

Я жду, секунды утекают, в памяти эхом отдается голос Пинки Пай. Спрашивай у своей шляпы, пока можешь! Тогда это казалось шуткой. Но сейчас мне пригодится любая помощь. Я снимаю цилиндр, переворачиваю его отверстием вверх. На вид — по прежнему просто шляпа, но эта шляпа побывала в Эквестрии, её дала мне женщина, которую не смутили и не напугали мои крылья.

Я закрываю глаза, поднимаю голову, и изнутри себя, из тихого и темного места за глазным дном, молю о помощи. Когда-то в детстве я спала с плюшевым мишкой, и сейчас очень похоже: мольба об утешении, безопасности, комфорте, или хотя бы их иллюзии. Даже не молитва, а лишь слабая надежда.

Ничего в ответ. Но затем я переворачиваю шляпу и из нее выпадает что-то гладкое и сияющее. Это перо, явственно светящееся в темноте, бежевое, в точности как я. Но таких длинных перьев у меня нет и не было никогда, даже сейчас. Оно слабо, но несомненно светится. Я осторожно поднимаю перо, его свет мягко пульсирует у меня в копыте. Это мое перо, понимаю я, но не той пони кто я сейчас. Это перо будущей меня — огромной эквестрийской кобылки, гордой, сильной, пережившей эту крепость, чтобы рассказать всем свою историю.

Я покрепче втыкаю его в белую ленточку, которой подвязана моя грива.

Протестующий стон металла раздается от двери. Тяжелая дверь поворачивается внутрь, за ней человек — тот, из пулеметного гнезда, со скрюченными артритом руками. На нем нет оружия, только тяжелая связка ключей. Он избегает моего взгляда, только резким кивком указывает — туда, вниз, в темноту лестничного колодца.

Я прохожу мимо, вдохнув его ощущение, теперь без примеси гнева или агрессии. Усталый ритм, запах неспелого грейпфрута, пыли, затхлой ткани и горьких лекарств. Человек не хочет умирать в этой бетонной коробке, за идею в которую давно не верит. Он хочет увидеть солнце.

Я тихо говорю ему:

— Не теряй надежду. Я выиграю эту битву — и для тебя тоже.

Шепотки охотно предлагают мне пронзить мрак, дать мне ночное зрение, подобающее настоящему хищнику. Вместо этого я дотягиваюсь до сетчатого кармана сумки и достаю фонарик Дилана.

От прикосновения холодного металла к губам и зубам резко накатывает дурнота. Аос Си не любят металл — не только железо, но и сталь тоже — и, как во многом одна из них, я знаю это слишком хорошо. Но я упрямо сжимаю корпус зубами, держась за это чувство как за якорь, и стукаю копытом по обрезиненной кнопке.

Сияющий белый луч прорезает тьму колодца, разгоняя по углам размытые тени. «Если вдруг окажешься на земле, тебе понадобится яркий свет», так сказал Дилан. Он, конечно, не эльфийская дева, но сейчас я не то что на земле — я глубоко под землёй, и яркий свет мне точно не помешает.

Его подарок напоминает мне о поверхности. Мои копыта на металлической решетке здесь единственный источник звука, их цоканье в замкнутом пространстве отдается резким эхом. От каждого шага по металлу ноги противно дрожат и боль простреливает до позвоночника. Гул в глубине здесь различимей, низкочастотная вибрация, я чувствую её зубами сквозь металлический корпус фонарика.

Пролет, потом другой. Облупившуюся B1 на первой бетонной площадке сменяет B2 на следующей. Шепотки в моем уме угрюмо молчат, обиженные ограничением. Они показывают мне сотню способов как я могла бы ускорить этот спуск — отростком Злобы сорвать дверь с петель, лоскутком Пустоты просочиться сквозь пол — но я держу их на коротком поводке. Я могу разнести эту крепость изнутри, и всё же я медленно спускаюсь. Двадцать минут мне осталось, или меньше? Я ускоряю шаг, мои копыта отдаются в тишине барабанной дробью.

Внизу — холодный каменный пол, здесь снова резкий флуоресцентный свет — моя атака едва достигла этого места. Увидев свет, я бросаю фонарик назад в сумку с поспешностью, в которой не хочу себе признаваться, и дурнота отступает. Толкаю со стороны лестницы, чуть дёргаюсь от омерзительного касания металла, но преодолеваю чувство, давлю всем телом, и ещё одна тяжелая дверь подается, заранее отпертая. Ступаю сквозь паутину внутренних коридоров, следуя своему предвидению, любой неверный поворот это риск смерти: от вспышки жесткого света или под градом пуль. Охранники уже не слушают своего начальника; они напуганы мной, на взводе, и готовы стрелять, так что я избегаю сторонних путей.

Мое видение сжимается в бутылочном горлышке: дальше нет других путей, кроме как представиться, и показать паре испуганных солдат — нет я больше не монстр; вот, я могу держать человеческий фонарик, и даже переживу порез ржавым ножом. Порез, нанесенный дрожащей старческой рукой, причиняет не одну только боль. С капельками крови уходит моя сила, разум затуманивается, мои внутренности скручивает, мышцы сводит. И всё же, это бесконечно лучше чем альтернатива. Я улыбаюсь им. Как подобает Королеве.

Несколько дюжин шагов спустя, я позволяю моим теням исцелить рану. Это не должно быть опасно — просто темная линия, не толще моего волоса, старик не увидит. И всё же, я задерживаю дыхание. Я не могу позволить себе даже мгновение отдыха: я продолжаю идти, но после исцеления я хотя бы могу идти.

В конце моего пути меня встречает не прокуренный офис нашей первой встречи, а круглая комната с низким потолком. Кольцо темных консолей опоясывает стены, но на их экранах только белый шум или бесконечно повторяющиеся сообщения об ошибках. Холодный, многократно переработанный воздух с легким запахом озона. Посреди, на возвышении, сидит старик. Он как будто стал ещё меньше, ещё более худым, высохшим, умирающим, но от этого не менее смертоносным. Бак с кислородом шипит сбоку в устойчивом ритме, подпевая низкому гудению бомбы. Большие красные цифры на главном экране отсчитывают 00:16:14. Тринадцать. Двенадцать.

Двое солдат стоят по бокам от него, справа и слева. Куда младше, чем тот солдат на лестнице, их лица кажутся бледными и вытянутыми в жестком свете. Они держат тяжелые карабины, но пока не целятся. Их фигуры сгорблены, едва не сломлены. Я и без помощи тени чувствую их страх; горький, потный запах, тонкий визг смущения, и мой рой считает этот букет деликатесом. Их ощущение — как истрепанные нити, вибрируют от отчаянного желания оказаться где-нибудь ещё. Его последние телохранители. Или, скорее, его заложники.

Старик пока не поднимает глаз, его взгляд прикован к маленькому монитору перед ним. Сухой, дребезжащий смешок слетает с губ, мгновенно сменившись мокрым кашлем.

— Вовремя, Посланница, — хрипит он, наконец подняв голову. Его глаза, глубоко утонувшие в черепе, сияют угрюмой победой. — Точность это похвально, даже для монстра. — Он указывает дрожащей, в пятнах от нездоровой печени, рукой на таймер. — Время идет. Тебе пора предоставить отчет. Стой там, монстр, прямо там, где стоишь, и давай закроем наш с тобою контракт, и тебя заодно.

Круг свежей, ещё воняющей желтой краски отмечает пол перед возвышением. Когда я ступаю внутрь, высокочастотный писк, на самой границе слышимости, наполняет комнату. Сразу же — тошнотворное покалывание по всему телу, куда сильнее, чем жалкий ручеёк, истекавший из истощенной защиты периметра. Шепотки Улья яростно шипят в моей голове, реагируя на невидимое нападение.

Эти излучатели не должны убить — отмечу правда, что их вовсе не следовало бы создавать. Они рассеивают магию пони, и причиняют тяжкое неудобство, но не убивают. Не должны убивать.

Но мое предвидение говорит совершенно иное. Согласно ему я буду мертва через несколько минут, даже если я прямо сейчас не чувствую жара.

Старик смотрит на меня, в его запавших глазах жестокое любопытство. Излучатели в консолях — его страховка. Моя диверсия вообще не коснулась этого помещения; здешние излучатели наверняка питались от отдельных промышленных конденсаторов — полностью заряженных и поджидавших только меня. Они достаточно сильны чтобы рассеять магию, но, кажется, не настолько сильны, чтобы испечь меня живьем. Однако я вижу: мне не суждено покинуть эту комнату. Как только я закончу свой доклад, моя жизнь утратит для него всякую ценность.

А вот моя боль — он хочет, чтобы мне было больно, когда я буду говорить. Он хочет меня сломить. Тень внутри меня кричит, молчаливый хор Злобы требует спустить тени с цепи, дать сорвать излучатели со стен, растерзать хрупкое человеческое тело на его троне. Я запрещаю им это, но тени охотно соглашаются защитить меня от жара, обернув коконом прохладной голодной тьмы. Дану намного древней, чем пони. Человеческие меры против их магии — ничто против чейнджлинга. Я заставляю шепотки молчать. Это приведет к взрыву бомбы. Я — Королева, и я вытерплю.

Кроме того, я намереваюсь рано или поздно отречься от Улья, а не принять его. Время темных удовольствий прошло.

— Не пытайся покинуть этот круг, жеребёнок, — хрипит он. — Не поможет. Камеры тебя запомнили. Лучи будут следовать за тобой.

Я встречаю взгляд старика, моя голова в безопасности от жара — он не хочет сварить мои мозги в голове, даже если бы мог, это я тоже ясно вижу в моём предвидении. Самое главное, что эта поблажка позволяет мне пользоваться предвидением, на котором строятся все мои планы.

Мой голос напряжен, это хрип, едва пробивающийся сквозь гул бомбы и вой излучателей, но каждое слово произнесено, без изъятий.

— Мой отчет, согласно нашему договору, — начинаю я, с трудом проталкивая слова сквозь сжатые зубы. — Я предприняла добросовестную попытку определить источник Песни. Она имеет не эквестрийское происхождение — я жду пока меня услышат и поймут, вижу неверие в его глазах. — Песнь — это психическое поле, неосознанно создаваемое пони Земли. Это коллективная травматическая реакция пони на после-Волновые войны. На гибель миллионов пони от ваших рук.

Жар, пока что ниже болевого порога, нарастает, но пока лишь в предвидении. Волна дурноты накатывает на меня. Солдаты неуютно ерзают. Рука старика сжимает подлокотник до белых костяшек.

— Ложь, — шипит он.

— Нет, — продолжаю я, дыша коротко и резко. — Это правда, которую вы отказывались видеть. Из нее следует вторая часть моего доклада: необходимые меры для прекращения Песни. — Я делаю судорожный вдох. — Ты не сможешь выключить крик, старик. Ты только можешь унять боль, вызвавшую его, или же заставить замолчать кричащего. Чтобы прекратить Песнь, надо убрать источник травмы. Вытащить занозу из души нашего мира. Заноза — это вы, Истинные Люди. Высшие власти Эквестрии готовы связаться с вами по дипломатическим каналам и помочь в поиске решения.’

e. Посланница предоставит отчёт о своих открытиях и предпринятых ею действиях уполномоченному представителю ИЛ по возвращении.

Я смотрю ему прямо в глаза, откровенно провоцируя его.

— Я предоставила отчет.

Старик смеется, сухим, трескучим звуком переходящим в кашель.

— Ты думаешь, я сорок восемь лет ждал мозгоправа? Я хочу тишины. Ты не принесла её мне, как я и подозревал. Теперь же, — очередной приступ сухого кашля сгибает его пополам, — Я добьюсь тишины по-своему.

Благодаря предвидению, я знаю что произойдет, уже в тот момент когда он произносит слово «мозгоправ».

То, что он задействует сейчас — это нечто большее, чем просто «грязная бомба», которая была лишь локальной угрозой, мелкой местью моему городу. Это отдельное, куда более масштабное «решение», истинный источник всей той колоссальной энергии, которую Дилан заметил пятнадцать минут назад.

Нагльфар.

Он не стал бы заходить так далеко, будь он хоть немного удовлетворен моим отчетом. Дай я ему тот ответ, который он хотел услышать, возможно, он ограничился бы подрывом одной лишь «грязной бомбы» из чистой злобы. А может, вообще ничего бы не взорвалось... но это, скорее всего, лишь пустые надежды, которые мне увидеть не дано. Мой дар никогда не показывает мне совершенно благополучных исходов, всегда завершая видения на бедах и несчастьях, что поджидают всех и каждого из нас.

И прямо сейчас, когда его самообладание окончательно рухнуло, я вижу Нагльфар во всем его ужасающем величии. Одну из семи моих оставшихся секунд я отчаянно жалею о том, что не могу вернуться в прошлое и изменить свои слова.

Шесть секунд это на самом деле много, когда за ними следует конец света и нужно отстроить план чтобы избежать его — и когда ты можешь видеть множество будущих одновременно. Память Эш Трейс охотно помогает мне, усиливая наш талант: это её шанс на искупление.

Это далеко не бесконечное время. Я нахожу решение, когда остается меньше секунды.

Мне нужно будет в последний раз поступить как чейнджлингу — и в ту же секунду перестать быть чейнджлингом. Я должна сказать несомненную правду, искусно добавив к ней несомненную ложь, чтобы люди в комнате поверили мне.

Это будет нелегко. Это мой единственный шанс.

Старик слишком умен для того, чтобы читать злодейский монолог. Но и я не собираюсь ждать его хода. Это не игра в шахматы; и никогда ею не была.

Прежде чем его нога дотягивается до скрытой кнопки, чтобы активировать абсолютное оружие, я отправляю достоверный образ будущего прямо в разум его охранников и самого старика.

Реальность тускнеет, сменившись сотканным мною видением, видение накрывает не только три главных цели но, с падающей интенсивностью, других людей, до которых я могу достать. Они видят, вместе со мной, как невероятно мощный импульс специфических частот, рассчитанный холодным, сверхчеловеческим и абсолютно чуждым всему живому компьютером под Нова Кориа, разбегается от башен, сияющих холодным желтым светом, окутывая Землю до горизонта и дальше.

Это Нагльфар, оружие возмездия Истинных Людей. Он был бы пущен в дело сразу же после создания, если бы хоть один из их вожаков, имеющих доступ к активации, хоть сколько-нибудь доверял ИИ, разработавшим его.

Как только его запустят, сигнал полетит, усиленный другими машинами Нагльфара на других базах Истинных Людей, включающимися в ответ на основной сигнал. Везде где пройдет волна, магия немедленно рассеется, и пони замрут, искра их разума погаснет в тот же момент, потому что здешние пони никогда не были достаточно крупными чтобы поддерживать собственный разум без магии. Это, пока ещё, правда — о том, что будет.

Затем я распадаюсь на миллион частиц, пылающих подаренным Дану серебряно-зеленым огнем, и изгоняю из себя Улей, потому что как чейнджлинг я не могу лгать, но как пегас и королева Дарлингтона, я вынуждена; и я отвергаю свой Улей, и отсылаю его прочь, потому что мне нужно солгать, любой ценой, мне нужно вырваться из нерушимых оков честности; и Улей летит прямо к старику, потому что его ненависть в тысячу раз сильнее чем та, на которую я способна;

Я делаю усилие, и хотя клятва всё ещё держит меня, хоть и слабеет с каждой секундой по мере того как тени Улья покидают меня навсегда, клятва запрещает мне лгать в словах и мыслях, но я всего лишь навожу видение; о том как разум всех людей и других млекопитающих тоже стирается, их мозг останавливает свой биоэлектрический танец через секунду после того как их касается голос Нагльфара; это не совсем правда, ледяные компьютеры Нова Кории не собираются уничтожать человечество сразу, эффект лишь повредит высшие функции мозга людей, их способность говорить, чувствовать, общаться, планировать и думать;

Но в основе своей это правда, со временем это очистит Землю для разумов иного поколения; я продолжаю плести видение, отклоняясь от точной правды, но прадивое в своей основе;

Секунды проходят в молчании, пока они наблюдают убитое человечество, заглядывают в пустые глаза детей, видят как разбиваются машины, потому что в них есть тела водителей, но нет разумов; невредимое с виду безжизненное тело овчарки, которая так дорога охраннику слева, Его зовут Майк Андерсон а её — Луна; тот что справа, Эдвард, видит как оседает его любимая сестра, прямо посреди телефонного разговора с её другом; и я продолжаю и продолжаю это видение;

И я слышу разрывающий уши грохот тяжелых карабинов, когда охранники очередями рязряжают их в грудь старика, и отростки теней Улья, окончательно разочарованные во мне, втекают в зияющие раны, заполняя их, поддерживая его разум ещё чуть-чуть, чтобы заражение продолжалось;

Мне хватает этого времени, чтобы метнуться к нему и вылить сразу оба оставшихся зелья, спешно откупорив их, прямо ему в глотку, через открытый рот, пока его охрана медленно приходит в себя. В то же время, мой прежний Улей, притянутый гораздо более подходящим хозяином и преданный мной, продолжает впитываться в старика, нуждаясь в новом носителе. Предвидение мутнеет, затуманенное плотной магией. Но мне не нужно предвидение или пояснение чтобы представить, чем Улей может стать, получив такого носителя.

Я лелею отчаянную надежду, что два зелья очистят его душу, как Твайлайт Спаркл объяснила мне. Что Улей сгорит в пламени трансформации — если же нет, я только что создала для себя одну проблему.

Охранники глядят на окровавленные останки их лидера, карабины дымятся в руках, на лицах опустошающий ужас. Но старик не мертв. Отростки теней, влитые мной в него, поддерживают его растерзанное тело в гротескной пародии на жизнь. Его глаза, широко раскрытые, невидящие, смотрят в потолок, пока два флакона Эквестрийской магии разливаются внутри него.

Я вижу, что случится с охранниками через несколько секунд — это уже начало происходить, их кожа краснеет и идет волдырями, рты медленно открываются от неожиданной боли —

Я не могу дать им умереть. Я ясно вижу, что оба они хорошие люди. Да даже если нет, не мне судить. Я пытаюсь прыгнуть, но крылья висят мертвым грузом: излучатели разрывают в клочья саму магию, которая должна удерживать меня в воздухе. С хриплым криком чистейшего отчаяния я заставляю мышцы делать то, что больше не под силу магии — я яростно бью крыльями, совершая неуклюжие движения, словно пытаюсь плыть сквозь жидкий бетон. Мне удаётся рвануться вверх; мой полет — это разбалансированное зависание, мучительно тянущее жилы в основании позвоночника. Я поднимаюсь вопреки всем законам физики, на одном лишь чистом упрямстве.

Я взмываю ровно настолько, чтобы сбить идеальную наводку излучателей, делаю мощный взмах крыльями и посылаю вперед сфокусированный поток воздуха — миниатюрный шторм, который врезается в обоих солдат Это грубый толчок, не аккуратная эвакуация, я отправляю их кувыркаться по полированному каменному полу к коридору выхода.

— Бегите! — приказываю я и они повинуются. С тенями или без, я Королева.

Я вновь гляжу на старика.

Трансформация начинается с отвратительных подергиваний, намного быстрее чем это было с Эдвардсами. Фиолетовый свет вырывается из ран, но немедленно удушается извивающимися жилами абсолютной черноты. Звук вырывается из глотки старика: он кричит, будто раздираемый на части, в общем-то, так оно и есть. Шепотки улья больше не в моей голове; они в комнате, хор, шипящий из его агонизирующего тела на возвышении, звук чистой злобы.

Это война за его душу в самом процессе создания души. Зелье борется за то, чтобы созидать, чтобы слепить ему гармоничную новую форму, а Улей старается осквернить, исказить, поглотить. Плоть раздувается и лопается, копыто, покрытое блестящим черным кератином вырывается из рукава его рубашки, высыхает и трескается с ужасающей скоростью, из трещин сочатся тени. Рог, зазубренный и красный,с мокрым хрустом пробивается из черепа, но он треснут, деформирован, и сочится той же маслянистой тьмой. На бедре кожа вздувается пузырями и лопается, открывая Метку: выжженный символ разбитой шестерни, сочащейся тенями.

Я гляжу, парализованная этим отвратительным и завораживающим зрелищем. Улей, мой Улей нашел другого, лучшего носителя. Улей теперь насыщается им — целой жизнью прожитой в ненависти, десятилетиями его злобы. Вопли старика становятся мокрым, задушенным хрипом, когда его человеческие легкие растворяются, но шепотки становятся только громче, триумфальный гимн новому королю, коронуемогу в агонии.

Таймер на стене показывает 00:11:42. Зрелище ужасно, но бомба — вот реальная угроза. Мне нужно двигаться. Жар микроволновых излучателей теперь чувствуется, уже не просто предупреждением из моего будущего. Мир плывет по краям, но я удерживаю взгляд на консоли перед человеком, который сейчас умирает и перерождается.

Я хромаю на возвышение, когда существо в кресле скручивает последняя жестокая судорога. Голова склоняется набок, его глаза, светящиеся красным, фиксируются на мне. Шепотки замолкают. Целый удар сердца в комнате только гул бомбы и этот взгляд. Предупрежденная предвидением, я уклоняюсь влево, прежде чем его рог выстреливает в меня потоком кипящей тьмы; вместо меня он пробивает дисплей консоли. Я существую сразу в дюжинах будущих, которые стремятся обрушиться на меня и стать моим настоящим, и в слишком многих из них я умираю.

Бесформенное существо на возвышении испускает захлебывающийся бульканием вопль: одновременно предсмертный хрип и вопль рождения. Оно падает вперед и волна некротической энергии, цвета глубокой раны, вновь слетает с его искореженного рога, нацеленная в меня.

Я отклоняюсь, вовсе не грациозно; просто бросив себя в сторону. Жестко приземляюсь на холодный каменный пол, больно поранив плечо. Вспышка черной энергии минует меня и попадает в консоли за местом где я стояла, превратив их в комок испускающего горящие искры пластика и металла.

Существо на возвышении вопит снова, его рог собирает очередной заряд черной энергии. Излучатели воют, отслеживая мои движения и жар возвращается. Это более срочная угроза; я не могу уклоняться вечно. Я снова взмахиваю крыльями, на этот раз не на солдат, но на саму комнату. С криком боли и ярости и бросаю себя в воздух по спирали. Циклон разлетается в стороны, срывает панели с консолей, наполнив воздух искрами. Спрятанные излучатели, теперь видимые, срывает с креплений силой бури. Они искрят и гаснут, давящий жар моментально исчезает.

Я забираюсь обратно на возвышение, копыта скользят по окровавленному камню. Нахожу контрольную панель, игнорирую разбитый главный экран, сосредоточившись на цифровой клавиатуре. Мое предвидение, питаемое отчаянием и полной, впервые использованной на полную мощь силой Эш Трейс, расходится широким спектром. Прожив дюжину собственных мучительных смертей, я обнаруживаю шестизначный код, и фокусирую свое видение на повторяющихся узорах и цифрах вида день-год-месяц.

Я не веду счета, но почти уверена что угадываю 120461 ещё до третьей сотни моих несбывшихся трупов.

Низкий гул энергии не стихает: Нагльфар всё ещё наготове, но красные цифры на таймере замирают на 00:09:03 прежде чем мигнуть, сменившись постоянным, успокаивающим зеленым.

Я остаюсь в комнате, пронзенной по крайней мере четырьмя зелеными лучами, каждый из которых едва не срезает мою шерсть, и я очень сильно не одна. Я оборачиваюсь к существу, чье превращение завершено.

Он стоит передо мной, больше не бесформенная масса, твердое, определенное в своих очертаниях существо. В форме пони, со светло-серой шерстью, рог — перекрученый обломок красного камня, глаза горят рубиново-красным. Шепотки Улья в комнате не слышны, видимо, теперь они шепчут внутри монстра. Он глядит на меня и в этом взгляде я не вижу ни следа старика, только внутреннее осознание, что да, когда-то был такой. Его сияние ярче чем у любого эквестрийца, которого я когда-либо видела, кроме разве что Пинки Пай, Твайлайт Спаркл и возможно, Флаттершай.

Но он больше не стреляет в меня. Это сюрприз.

Я не могу бежать, он реактивирует или грязную бомбу, или «Нагльфар». Просто на всякий случай, я отправляю ледяное лезвие начисто срезать провод с напольной кнопки. Это не внушает мне оптимизма — я хорошо помню, на что способны тени.

Я стою начеку, вглядываясь в тени и ожидая что они вот-вот пошевелятся.

И не вижу этого. Только серый единорог смотрит на меня, молча, ничего не говоря.

Что ж, значит сейчас мне предстоит всего лишь победить тень древнего бога, и надежда моя только на двойную дозу Эквестрии, что я влила в глотку старику, рассчитывая, что в нём осталось хоть что-то хорошее.